Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

 

Сборник. Спб. : Изд. журнала «Осколки», 1886 г.

ПИСЬМА

Д.В. ГРИГОРОВИЧ − ЧЕХОВУ 
25 марта 1886 г. Петербург

Милостивый государь Антон Павлович.
Около года тому назад я случайно прочел в «Петербургской газете» Ваш рассказ; названия его теперь не припомню; помню только, что меня поразили в нем черты особенной своеобразности, а главное − замечательная, верность, правдивость в изображении действующих лиц и также при описании природы. С тех пор я читал все, что было подписано Чехонте, хотя внутренно сердился на человека, который так еще мало себя ценит, что считает нужным прибегать к псевдониму. Читая Вас, я постоянно советовал Суворину и Буренину следовать моему примеру. Они меня послушали и теперь, вместе со мною, не сомневаются, что у Вас настоящий талант, − талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья. Я не журналист, не издатель; пользоваться Вами я могу только читая Вас; если я говорю о Вашем таланте, говорю по убеждению. Мне минуло уже 65 лет; но я сохранил еще столько любви к литературе, с такой горячностью слежу за ее успехом, так радуюсь всегда, когда встречаю в ней что-нибудь живое, даровитое, что не мог − как видите − утерпеть и протягиваю Вам обе руки. Но это еще не все; вот что хочу прибавить: по разнообразным свойствам Вашего несомненного таланта, верному чувству внутреннего анализа, мастерству в описательном роде (метель, ночь и местность в «Агафье» и т. д.), чувству пластичности, где в нескольких строчках является полная картина: тучки на угасающей заре − «как пепел на потухающих угольях...» и т. д. − Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий. Для этого вот что нужно: уважение к таланту, который дается так редко. Бросьте срочную работу. Я не знаю Ваших средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы в свое время голодали, поберегите Ваши впечатления для труда обдуманного, обделанного, писанного не в один присест, но писанного в счастливые часы внутреннего настроения. Один такой труд будет во сто раз выше оценен сотни прекрасных рассказов, разбросанных в разное время по газетам; Вы сразу возьмете приз и станете на видную точку в глазах чутких людей и затем всей читающей публики. В основу Ваших рассказов часто взят мотив несколько цинического оттенка, к чему это? Правдивость, реализм не только не исключают изящества, - но выигрывают от последнего. Вы настолько сильно владеете формой и чувством пластики, что нет особой надобности говорить, например, о грязных ногах с вывороченными ногтями и о пупке у дьячка. Детали эти ровно ничего не прибавляют к художественной красоте описания, а только портят впечатление в глазах читателя со вкусом. Простите мне великодушно такие замечания; я решился их высказать потому только, что истинно верю в Ваш талант и желаю ему ото всей души полного развития и полного выражения. На днях, говорили мне, выходит книга с Вашими рассказами; «если она будет под псевдонимом Че-хон-те, - убедительно прошу Вас телеграфировать издателю, чтобы он поставил на ней настоящее Ваше имя. После последних рассказов в «Новом времени» и успеха «Егеря» оно будет иметь больше успеха. Мне приятно было бы иметь удостоверение, что Вы не сердитесь на мои замечания, но принимаете их как следует к сердцу точно так же, как я пишу Вам неавторитетно,- по простоте чистого сердца.

Жму Вам дружески руку и желаю Вам всего лучшего.

Уважающий Вас Д. Григорович.

 

 

ЧЕХОВ - Д.В. ГРИГОРОВИЧУ
28 марта 1886 г. Москва

 

Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, поразило меня, как молния. Я едва не заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий след в моей душе. Как Вы приласкали мою молодость, так пусть бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас. Вы знаете, какими глазами обыкновенные люди глядят на таких избранников, как Вы; можете поэтому судить, что составляет для моего самолюбия Ваше письмо. Оно выше всякого диплома, а для начинающего писателя оно - гонорар за настоящее и будущее. Я как в чаду. Нет у меня сил судить, заслужена мной эта высокая награда или нет... Повторяю только, что она меня поразила.

Если у меня есть дар, который следует уважать, то, каюсь перед чистотою Вашего сердца, я доселе не уважал его. Я чувствовал, что он у меня есть, но привык считать его ничтожным. Чтоб быть к себе несправедливым, крайне мнительным и подозрительным, для организма достаточно причин чисто внешнего свойства... А таких причин, как теперь припоминаю, у меня достаточно. Все мои близкие всегда относились снисходительно к моему авторству и не переставали дружески советовать мне не менять настоящее дело на бумагомаранье. У меня в Москве сотни знакомых, между ними десятка два пишущих, и я не могу припомнить ни одного, который читал бы меня или видел во мне художника. В Москве есть так называемый «литературный кружок»: таланты и посредственности всяких возрастов и мастей собираются раз в неделю в кабинете ресторана и прогуливают здесь свои языки. Если пойти мне туда и прочесть хотя кусочек из Вашего письма, то мне засмеются в лицо. За пять лет моего шатанья по газетам я успел проникнуться этим общим взглядом на свою литературную мелкость, скоро привык снисходительно смотреть на свои работы и - пошла писать! Это первая причина... Вторая - я врач и по уши втянулся в свою медицину, так что поговорка о двух зайцах никому другому не мешала так спать, как мне.

Пишу все это для того только, чтобы хотя немного оправдаться перед Вами в своем тяжком грехе. Доселе относился я к своей литературной работе крайне легкомысленно, небрежно, зря. Не помню я ни одного своего рассказа, над которым я работал бы более суток, а «Егеря», который Вам понравился, я писал в купальне! Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы: машинально, полубессознательно, нимало не заботясь ни о читателе, ни о себе самом... Писал я и всячески старался не потратить на рассказ образов и картин, которые мне дороги и которые я, бог знает почему, берег и тщательно прятал.

Первое, что толкнуло меня к самокритике, было очень любезное и, насколько я понимаю, искреннее письмо Суворина. Я начал собираться написать что-нибудь путевое, но все-таки веры в собственную литературную путевость у меня не было.

Но вот нежданно-негаданно явилось ко мне Ваше письмо. Простите за сравнение, оно подействовало на меня как губернаторский приказ «выехать из города в 24 часа!», т. е. я вдруг почувствовал обязательную потребность спешить, скорее выбраться оттуда, куда завяз...

Я с Вами во всем согласен. Циничности, на которые Вы мне указываете, я почувствовал сам, когда увидел «Ведьму» в печати. Напиши я этот рассказ не в сутки, а в 3-4 дня, у меня бы их не было...

От срочной работы избавлюсь, но не скоро... Выбиться из колеи, в которую я попал, нет возможности. Я не прочь голодать, как уж голодал, но не во мне дело... Письму я отдаю досуг, часа 2-3 в день и кусочек ночи, т. е. время, годное только для мелкой работы. Летом, когда у меня досуга больше и проживать приходится меньше, я возьмусь за серьезное дело.

Поставить на книжке мое настоящее имя нельзя, потому что уже поздно: виньетка готова и книга напечатана. Мне многие петербуржцы еще до Вас советовали не портить книги псевдонимом, но я не послушался, вероятно, из самолюбия. Книжка моя мне очень не нравится. Это винегрет, беспорядочный сброд студенческих работишек, ощипанных цензурой и редакторами юмористических изданий. Я верю, что, прочитав ее, многие разочаруются. Знай я, что меня читают и что за мной следите Вы, я не стал бы печатать этой книги.

Вся надежда на будущее. Мне еще только 26 лет. Может быть, успею что-нибудь сделать, хотя время бежит быстро.

Простите за длинное письмо и не вменяйте человеку в вину, что он первый раз в жизни дерзнул побаловать себя таким наслаждением, как письмо к Григоровичу.

Пришлите мне, если можно, Вашу карточку. Я так обласкан и взбудоражен Вами, -что, кажется не лист, а целую стопу написал бы Вам. Дай бог Вам счастья и здоровья, и верьте искренности глубоко уважающего Вас и благодарного

А. Чехова.

 

 

Д.В. ГРИГОРОВИЧ - ЧЕХОВУ
2 апреля 1886 г. Петербург

 

Ответ Ваш истинно меня обрадовал и в то же время растрогал, Антон Павлович. Письмо мое вырвалось у меня невольно, в радостном увлеченье приветствовать новый литературный талант; но я тогда же подумал: «он, наверное, иронически отнесется к горячности старика... А впрочем, что за беда! Я свое дело сделал по совести!..» Но Вы ответили мне самым сердечным образом - и хорошо сделали. Вы этим подтвердили только мою веру в Ваше дарование: впечатлительность и сердечность в тесной связи с творческой способностью. Поверьте, я счел бы за большой грех тревожить Вашу душу обольщением, если бы то, что писал Вам, не выходило из твердого убежденья человека опытного, прожившего 40 лет в кругу лучших наших и иностранных писателей, человека, сохранившего горячую любовь к литературе, много читавшего и теперь еще много читающего. Читая Ваши рассказы, я не сразу себе поверил. Как опытная гончая собака, почуяв за кустами дупеля, - я на него не бросился, подобрался тихонько ближе, прочел еще раз, подчеркивая то, что остановило мое внимание, и тогда уже, сделав конечное заключенье, отправился к Суворину, к Полонскому, Потехину и Буренину - которые вполне согласились со мною. Вот Вам мой дружеский совет: первым делом, необходимо покончить с работой срочной, спешной и по мелочам. Вы прекрасно сделали, что берегли и не тратились образами и картинами, которые Вам особенно дороги. Выберите из этого запаса то, что Вам ближе к сердцу, обдумайте хорошенько план (архитектурная постройка повести важная вещь) - и летом приступайте с богом к работе. Если к свойствам Вашего таланта не подходят повесть или роман, пишите мелкие рассказы, но обделывайте их до тонкости. Тургенев одними «Записками охотника» сделал бы себе громкое имя! Перед Вами сто гряд, засеянных фиалками; художественная задача в том, чтобы в одном небольшом флаконе сосредоточить фиалковый запах этих ста гряд. Образец повести, по-моему, «Тамань» Лермонтова. Пусть все литераторы соберутся, и ни один не найдет слова, которое можно было бы прибавить или убавить; она вся как цельный музыкальный аккорд. Когда кончите Вашу работу, пришлите ее мне, - не для замечаний, боже упаси, - но для того только, чтобы я мог определить ее в хорошее место и за гонорар, который я устрою, конечно, выгоднее, чем Вы это сделаете. Успех будет - я уверен; Вы прямо займете то место, которое Вам следует. Тогда Вы смело можете отымать время у медицины в пользу литературы <...> .

Сердечно Вам преданный

Д. Григорович

 

 

 

ПО ГОРЯЧИМ СЛЕДАМ

 

<...> Слог г. Чехова прост, образен, описания природы кратки, но кратки «картинно», «художественно»; и природа, и изображаемые автором людишки - согреты внутренним огоньком <...> Двумя-тремя штрихами г. Чехов умеет нарисовать тип или характер, на четырех страничках рассказать трогательную жизненную драму. Вместе с тем молодой автор обладает заразительным, струей бьющим юмором.

Из ст.: Билибин В.В. «Пестрые рассказы», А. Чехонте (Ан. П. Чехова). СПб., 1886 г. // Петербургская газета. 1886. 26 мая. (Цит. по: Флемминг, с. 71)

 

 

<...> Все рассказы г. Чехова можно разбить на шаржи, типы и жизненные драмы, трактованные эскизно и притом на очень фламандский манер. <...>

Сохраняя весь внешний реализм в своих очерках, г. Чехов весьма далек от всякого намерения насмешить своего читателя только словами или позабавить его, так сказать, одною анекдотическою стороною фабулы рассказа. В самых пустеньких его очерках, даже шаржах, вам чудятся искренние слезы под внешним смехом автора, и эти слезы тем более трогают вас. Другая особенность дарования молодого автора — прирожденный здоровый юмор, прекрасно рекомендующий себя рядом с вымученным, однообразно-шаблонным юмором Н. Лейкина. Наконец, у г. Чехова чрезвычайно своеобразная и острая наблюдательность, дозволяющая ему трак­товать самые заезженные мотивы с самой оригинальной точки зрения. Описания природы у него, за редким исключением, довольно ярки, несмотря на обязательную каждому газетному беллетристу экономию места, отводимую для таких описаний. Кругозор автора «Пестрых рассказов» не тенденциозен. Для него везде и всегда человек заслоняет всякую профессию и побеждает всякий мундир. Для него везде и всегда положение человека, созданное несчастием или случаем, интереснее его общественного положения, его мнений, его профессии. Вообще у г. Чехова нет ни либералов, ни консерваторов, ни обязательно добродетельных пейзанов, ни обязательно жестоких или развратных дворян. Весьма часто в его рассказе общественное положе­ние героя узнается в конце, или о нем приходится догадываться. О политических мнениях своих персона­жей г. Чехов, кажется, ни разу не заикается. Все это большое и редкое достоинство именно в молодом писателе, не меньше других сторон его дарования обещающее в будущем. <...>

У г. Чехова, видимо, будет своя, и притом хорошая, дорога. Я говорю будет, если газетная поденщина не доведет его до размена своего крупного таланта на мелочь, имеющую ходкий спрос на рынке литера­турно-газетного заработка. Легкость этого последнего заработка и шаблонный, тупой вкус газетной пуб­лики, готовой всегда слушать старый анекдот и старую погудку на новый лад, лишь бы не мыслить и чувствовать, — губили и еще загубят не одно дарование. Искренно желаю, чтобы муза г. Чехова спасла его от такого жалкого для искусства конца.

Из ст.: Петерсен В.К. Обещающее дарование // Санкт-Петер­бу­ргс­кие ведомости. 1886. 20 июня. (Цит. по: Флеммминг, с. 442-443)

 

 

<...> У нас под именем легкого чтения разумеют нередко чтение грязных рассказов, в которых пошлой внешней занимательности приносится в жертву здравый смысл и нравственное чувство. Не таковы «Пестрые рассказы» г. Чехова. Это по большей части умные, бойкие и глубоко честные очерки, которые читаются действительно легко, с живым интересом и с большою пользою. Они не только веселят, но и гуманизируют. От времени до времени в «Пестрых рассказах» слышится нотка заразительного смеха, а то промелькнет и серьезная дума. Мы <...> рекомендуем его как один из лучших сборников рассказов для легкого чтения. Из семидесяти семи маленьких рассказов некоторые плохи, но есть и замечательно удачные. Укажем в числе последних, например, следующие: «Патриот своего отечества», «Герой-барыня», «Два газетчика». Рассказы г. Чехова переходят в бойкую карикатуру, но автор и не задавался иными целями.

Из ст.: Гольцев В.А. А. Чехонте (Чехов). Пестрые рассказы. СПб., 1886 г. // Русские ведомости. 1886. 22 июня. (Цит. по: Флемминг, с. 194)

 

 

<...> Имя А. Чехонте хорошо известно читателям «Будильника», «Осколков» и других иллюстрированных и так называемых сатирических журналов, и знакомо с очень хорошей стороны. Не все его рассказы одинаково талантливо написаны, конечно, - недаром, собравши их вместе, автор назвал их пестрыми; они действительно очень «пестры». Между ними попадаются и умно задуманные, живо и остроумно написанные, попадаются и посредственные, и ниже посредственных. Но в них во всех есть два превосходных качества, делающих для нас г. Чехова особенно симпатичным писателем, - это честность мысли, вложенная в основу его рассказов, полная пристойность изложения, - пристойность во всех отношениях, начиная с легкого, правильного языка. Автор затрагивает иногда весьма щекотливые вопросы, самые грязные стороны человеческих отношений, и при этом умеет коснуться их как раз настолько, насколько это необходимо для осмеяния того, что в них достойно осмеяния и осуждения. Самое осуждение человеческих слабостей выходит у г. Чехова каким-то беззлобивым, осмеяние – добродушным, не коробящим резкостью. Из-за его смеха часто видна неподдельная грусть, и у читателя порою невольно вырывается вздох. Всех рассказов семьдесят семь; сюжеты большей части из них взяты из серенькой жизни мелкого люда, из такой среды, где тоску-горе люди заливают водкой и пивом, где водка и пиво всего чаще делаются источником людского горя и несчастья. Даже в таких рассказах автор, оставаясь вполне реальным и правдивым, умеет в большинстве случаев избежать непристойных резкостей, принимаемых иными из наших писателей за лучшие цветы современного французского натурализма.

Два слова о внешности книги. Пестрые рассказы появились в виде тяжеловесного тома в 8-ю долю листа большого формата, точь-в-точь исторические монографии или какая-нибудь солидная академическая работа. Просто страшно в руки взять такой томище, а, пробежавши два-три рассказца, не знаешь, куда деваться с огромною книжицей, - в карман не лезет, в дорожную сумку не впихаешь… В этом отношении нашим издателям следовало бы взять пример с французов. У них много выходит сборников мелких рассказов, по содержанию весьма сходных с рассказами г. Чехова; только никогда их веселые, юмористические мелочи не являются в свет в таком уныние наводящем виде.

Из ст: [Без подписи]. Пестрые рассказы. А. Чехонте (Ан. П. Чехов). Изд. журнала «Осколки». СПб., 1886 г. // Русская мысль. 1886. № 7. Библиогр. отдел. С. 10.

 

 

«ГИБЕЛЬ ТАЛАНТА В ГАЗЕТНОМ ЦАРСТВЕ»
(
А.М. Скабичевский)

<...> Рассказы эти вполне оправдывают свое название пестрых: пестрые они и потому, что содержание их относится к самым разнообразным слоям как столичной, так и провинциальной жизни, а еще более потому, что на два, много на три рассказа, мало-мальски заслуживающих внимания, вы найдете не менее пяти, представляющихся ничем иным, как совершенно праздною, увеселительной газетною болтовнею. <...> Грустное впечатление производят эти рассказы, грустное не потому чтобы они были плохи, а напротив того, именно потому, что весьма многие из них обличают молодой, свежий талант, не лишенный юмора, чувства, наблюдательности. Вы выносите из этих рассказов такое впечатление, как будто на подмостках какого-нибудь грязненького кафешантана вы встретили вдруг сильный, захватывающий за душу голос, который мог бы, если бы его обработать, сделаться украшением любой европейской сцены, а между тем голос этот ограничивается тем, что увеселяет пьяную публику кафешантанчика пением каких-нибудь пошленьких скабрезных куплетиков. Все это наводит вас на очень печальные размышления о том тлетворном действии, какое производит на молодые таланты газетная фельетонная работа. <...>

Делается это очень просто и легко. Хорошо оплачивая труд и представляя молодому, едва оперившемуся таланту сразу недурной заработок, газета втягивает, таким образом, сразу писателя всецело и поглощает его, обращая в батрака, обязанного в известный срок представлять определенное количество строчек. <...>

Вот таким образом и губятся таланты, которые при благоприятных обстоятельствах, при не таком спешном и даже не добросовестном труде, при тщательном обдумывании и обработке произведений могли бы расцвесть пышным цветом. А тут они обращаются в легковесных балаганщиков, в смехотворных клоунов для потехи праздной толпы, а годы проходят, все лучшие годы. Толпа сначала рукоплещет и носит на руках! Голова кружится у молодого писателя, так скоро и легко снискавшего популярность; он удваивает, утраивает число написанных строчек. <...> Ему приходится повторяться и повторяться без конца <...> Кончается тем, что он обращается в выжатый лимон и, подобно выжатому лимону, ему приходится в полном забвении умирать где-нибудь под забором, считая себя вполне счастливым, если товарищи пристроят его на счет литературного фонда в одну из городских больниц.

Вот и г. Чехов – как жалко, что при первом же своем появлении на литературном поприще он сразу же записался в цех газетных клоунов. Надо, впрочем, отдать ему справедливость: в качестве клоуна он держит себя очень скромно и умно в том отношении, что не впадает ни в какие скабрезности, на которые ныне столь падки многие молодые писатели <...>, чужд и пасквильного элемента, не льстит, одним словом, никаким низменным инстинктам толпы и не говорит таких возмутительных пошлостей и глупостей, какие весьма нередко можно встретить на столбцах газет, в которых он сотрудничает. Но это все еще более усугубляет то чувство глубокой жалости, которое внушает нам г. Чехов тем, что увешавшись побрякушками шута, он тратит свой талант на пустяки и пишет первое, что придет ему в голову, не раздумывая долго над содержанием своих рассказов.<...>

Признаемся откровенно, что мы внимательно прочли всю книгу от первой страницы до последней; многое задевало нас за живое и надрывало наше сердце, над другим мы хохотали, сознавая в то же время, что какие это в сущности водевильные пустячки <...>.

Вообще книга г. Чехова, как ни весело ее читать, представляет собою весьма печальное и трагическое зрелище самоубийства молодого таланта, который изводит себя медленною смертью газетного царства.

Из ст.: Без подписи <Скабичевский А.М.> «Пестрые рассказы» А. Чехонте (Ап. Е. Чехова[1]) // Северный вестник. 1886. № 6. (Цит. по: Флемминг, с. 502-503).

 

 

 

ЧЕХОВ – Н.А. ЛЕЙКИНУ
30 июля 1886 г.

<...> Про мою книгу заговорили толстые журналы. «Новь» выругала и мои рассказы назвала бредом сумасшедшего, «Русская мысль» похвалила, «Северный вестник» изобразил мою будущую плачевную судьбу на 2-х страницах <...>

 

 

 

«ОБЕЩАНИЕ ВЫДАЮЩЕГОСЯ ТАЛАНТА»
(Л.Е. Оболенский)

<...> Я хочу поговорить с вами о двух писателях: один из них приобрел уже довольно громкую известность, благодаря своим рассказам, печатаемым сразу в двух толстых журналах, да еще и в газете; о нем сразу заговорили фельетонные обозреватели, его имя сопровождается постоянно эпитетами: «наш талантливый», «наш даровитый». Вы понимаете, что я говорю о г. Короленко! Другой почти совсем не известен: он народился, так сказать, в ослиных яслях, или, говоря менее высоким слогом, в юмористических журналах, среди того навоза, которым покрывают свои страницы эти несчастные листки в виде карикатур на обманутых мужей, на зловредных тещ и в виде рисунков с обнаженными бабами. Среди такого общества трудно было заметить г. Чехова. Но вот он издал большой том своих мелких рассказов, а почти одновременно появилось несколько замечательных его вещиц в субботних номерах «Нового времени»; тем не менее шума он не произвел, по крайней мере в печати, что, может быть, объясняется недружелюбным отношением нашей прессы к «Новому времени». Между тем, его этюды настолько замечательны, что обещают большой, выдающийся талант, если г. Чехов не погубит себя, как погубил г. Лейкин, спешным, ежедневным кропанием. <...>

В его книге собрано до 90 крохотных рассказов, из которых самые большие на 2-3 листочках. Но что это за рассказы! Сколько в них жизни, сколько наблюдательности, сколько юмора и слёз, и любви к человеку. <...> Конечно, среди 90 рассказов есть и слабые, и было бы лучше, если бы их вовсе не было <...>

Куда он (Чехов) ни посмотрит, везде для него является источник творчества; где мы с вами ничего не увидим, не поймем, не почувствуем, где для нас все просто, обыденно – там для него целое открытие <...> Его любящее сердце видит за всем этим целую жизнь, которую умеет так понять, так полюбить, что и мы начинаем ее любить и понимать!

Из ст.: Оболенский Л.Е. Обо всем. Критическое обозрение. Молодые таланты: г. Чехов и г. Короленко // Русское богатство. 1886. № 12. С. 166-178.

 

 

 

«АНЕКДОТЫ И МОМЕНТЫ ДУШЕВНОГО СОСТОЯНИЯ»
(К.К. Арсеньев)

<...> Небольшим рассказам, особенно когда они пишутся на срок и в виду заранее определенной, тесной рамки, часто угрожает превращение в «анекдот», т. е. в нечто совершенно чуждое искусству. Задача анекдота исчерпывается пересказом курьезного или забавного факта, сочиненного или списанного с натуры; цель его кажется достигнутой, если читателей удалось насмешить или занять хотя бы самыми первобытными, даже грубыми средствами. Из-за «происшествия» в анекдоте почти не видно действующих лиц; речь идет не о том, чтобы нарисовать картину или изобразить душевное настроение, а исключительно о том, чтобы подобрать занимательную комбинацию обстоятельств. Как бы ловко ни были переданы анекдоты и сколько бы их ни было нагромождено один на другой, они неминуемо и заслуженно осуждены на забвение, разве если очень уж велика известность лица, к которому они относятся. В «Пестрых рассказах» г. Чехова преобладает именно элемент анекдотический; значительно большая их часть могла бы остаться похороненной в летучих газетных листках, без всякой потери для русской литературы и для самого автора. Легковесный, рассчитывающий только на минутное любопытство анекдот мало заботится о естественности, о вероятности; его пикантность коренится сплошь и рядом именно в его несообразности. <...>

На одном уровне с анекдотами, напоминающими поговорку: «Не любо, не слушай…», стоят другие, в содержании которых нет ничего неправдоподобного, но слишком много заурядного. Санитарная комиссия, конфискующая гнилые яблоки и потом закусывающая ими («Надлежащие меры»); рыба, забивающаяся под корягу и вытаскиваемая оттуда сначала плотниками, потом пастухом, потом самим барином («Налим»); фельдшер, безуспешно старающийся вырвать зуб у дьячка («Хирургия»); помещик, едущий на выборы и поворачивающий назад вследствие встречи с зайцем («Не судьба»); чересчур веселые присяжные поверенные, попадающие по ошибке в чужую дачу («Заблудшие») – все это, пожалуй, забавно, но забавно на манер послеобеденных россказней, потешающих мало взыскательную и смешливо настроенную публику. <...>

Есть, однако, и в первой книге г. Чехова страницы совершенно другого рода. Над обычным уровнем стоят уже те рассказы, в которых анекдот переплетается с картинкой нравов, и действующие лица перестают быть только марионетками, гримасничающими и кривляющимися на потеху нетребовательных зрителей. Таково, например, изображение мирного уголка, встревоженного вестью о скором прибытии важной особы и готовящегося пленить ее стройным церковным пением («Певчие»). Особа приезжает… и выражает желание, чтобы обедня ради скорости была отслужена без певчих. Противоположность между предшествующей суетой и последующим разочарованием производит истинно комическое впечатление, достигаемое без всяких усилий со стороны автора. Очень недурны также рассказы: «У предводительши», «Оба лучше», «Пересолил», «Комик»; и здесь источник комизма заключается в контрасте, не притянутом за волосы, но вполне естественном и жизненном. Хорошо удаются автору и очерки детской психологии («Кухарка женится», «Детвора»), но всего выше поднимается он тогда, когда рисует душевное состояние, когда средоточием рассказа служит не «происшествие», а момент – комический или трагический, это все равно – из внутренней жизни человека. В «Сонной одури», например, мы точно видим собственными глазами залу судебных заседаний, над которой царит безнадежная, непроходимая скука – и для нас понятны смутные образы, навеваемые ею на дремлющего адвоката. В «Злоумышленнике» чрезвычайно живо обрисован крестьянин, сделавшийся преступником, сам того не зная и не понимая. В «Тоске» трогательна фигура извозчика, удрученного горем и напрасно ищущего, кому бы его поведать…

Из ст.: Арсеньев К.К. Беллетристы последнего времени // Вестник Европы. 1887. № 12. С. 767-770.

 

 

 

«КЛЮЧ К ПОНИМАНИЮ НАСТРОЕНИЙ ТОЛПЫ»
(П.Н. Краснов)

<...> Его рассказы открывают нам тайные стороны души современного общества, ее недуги, ее безнадеж­ность, ее апатию. Пусть у него не один герой, а множество, но так как в наш век нет резко выраженных оригинальных личностей, а все похожи друг на друга, нет героев, а только толпа, то произведения г. Чехова дадут ключ к пониманию этой толпы, к уразумению настроений современного хмурого человека.<...>

Это общее хмурое, словно сумеречное настроение рассказов г. Чехова обусловливается царящею в нашем обществе пошлостью и скукой. Отсутствие общественных интересов, подавленное, мрачное настроение, обус­ловленное застоем и выжидательным настроением в нашей внутренней политике, отразились и на отдельных лицах. Такое настроение бывает у пассажиров поезда, неизвестно по каким причинам остановившегося среди поля. Тут при полной внешней незанятости проявляется истинная сущность человека, которая всегда есть пошлость. Куда ни обратишься, всюду наткнешься на нее. Порою она проявляется в смешных формах, как, например, у учителей, надевающих на купеческие именины не принадлежащие им ордена и затем мучительно скрывающихся друг от друга («Орден»), или как у чиновников, сделавших собственные игральные карты для игры в винт из фотографий чиновников разных ведомств («Винт»); иногда же пошлость дорастает до чудо­вищных, всепоглощающих форм, как, например, в рассказах «Тина», «Именины», «Палата № 6», этих торже­ствующих песнях «насилия бессмертной пошлости людской». При чтении их сердце сжимается ужасом и холодом — до чего все мелко, низко, пошло и как эта пошлость все давит собою, охватывает, поглощает! И поневоле в душу читателя, смотря по темпераменту, прокрадывается беспокойное нервное чувство, желание как-нибудь, хотя суетливостью, избежать этой мощной грязной десницы пошлости, или же вооружиться бесстрастною тупостью и вялостью, чтобы равнодушно взирать на торжество низменных элементов. <...>

Тяжелое, щемящее чувство, производимое рассказами г. Чехова на читателя, усиливается тем, что г. Чехов, подобно большинству русских художников, не питает особенной любви к красоте. В этом отноше­нии г. Чехов имеет сходство с талантливейшим из наших художников, г. Репиным, картины которого полны жизни, выражения, производят могучее, неотразимое впечатление и в художественном смысле высоко пре­красны, но недостаточно красивы. Так же некрасивы и рассказы г. Чехова, не говоря уже об общем колорите его рассказов, всегда сером, смутном, очень часто напоминающем кошмар <...>

Из ст.: Краснов П.Н. Осенние беллетристы. II. Ан. П. Чехов // Труд. 1895. Т. XXV. № 1. С. 205-208.

 

 

 

«ЛЮБОПЫТНЫЙ ТУРИСТ»
(В.П. Альбов)

<...> А. П. Чехов начал свою литературную деятельность очень мелкими, иногда миниатюрными, в страничку или две, очер­ками, которые собраны теперь в первых трех томах издания Маркса. Это изящные, тщательно обработанные безделушки, хотя встречаются рассказы и малообработанные, представляю­щие, очевидно, черновые наброски. Встречаются и такие рас­сказы, где фантазия автора и наблюденные черты действитель­ности не слиты органически, а лежат полосами друг возле друга, как две химически несходные жидкости. Таких рассказов, впро­чем, мало. Зато почти все написаны просто так, pour rire[2], что­бы позабавить читателя. Напрасно мы стали бы искать здесь оп­ределенное мировоззрение художника, но есть то, что принято называть настроением.

Преобладающее настроение автора за этот период его дея­тельности можно сравнить с теми чувствами, которые испыты­вает турист, в первый раз отправляясь путешествовать в ка­кую-нибудь незнакомую страну просто для развлечения или отдыха. Сколько там нового, интересного, любопытного! Какие виды, костюмы, типы! Какие странные и смешные обычаи, сколько вообще занимательного, любопытного! И он все одина­ково осматривает, ему одинаково любопытно и ничтожное и важное. Но, не зная страны, он по всему скользит беглым взглядом, ни во что не всматривается пристально, ко всему относится с легкой иронией. Ему все любопытно и ничто в ча­стности не успело его заинтересовать. Приблизительно такое же настроение было и у г-на Чехова в первое время. На литера­турное поприще он вступил, как турист без всяких претензий.

Бегло схватит какое-нибудь душевное движение или вообще яв­ление жизни, вставит его в изящную рамку и любуется им или смеется над ним то заразительно весело, то слегка иронически. Вместе с ним любуется и смеется читатель. Да и как не любо­ваться, когда все это так красиво выходит! И как не смеяться, когда, в сущности, в жизни так много смешного, особенно в той серенькой, будничной жизни, которую изображает г-н Чехов. Сколько смешного расскажут про себя или друг про друга ее не­заметные ничтожные герои – все эти пьяненькие, праздно болтающие, мелочно-самолюбивые, глуповатые, глупенькие и дубин­ноголовые, эти дамочки, порхающие, интригующие, неугомонно щебечущие. Какие все это смешные уроды, какие чудаки! В этом беззаботном смехе, который звучит почти в каждом рассказе, для г-на Чехова характерно именно то, что здесь смехом все на­чинается и смехом кончается, подобно тому, как это было с Го­голем в первое время его литературной деятельности. В этом смехе нет нравственного элемента, и его миниатюрные комедии, в сущности, настоящие водевили. Редко среди этого смеха разда­ется грустная нота и очень редко она переходит в мрачное на­строение, за которым чувствуется глубокая драма.

С течением времени эта, изредка звучавшая, безотрадная нот­ка раздается все чаще и чаще и становится интенсивнее. Это уже заметно на второй половине третьего тома. В рассказах четвер­того и пятого томов от прежнего беззаботного настроения не ос­тается и следа. Как в настроении, так и в других сторонах его творчества происходит какой-то перелом или, вернее, болезнен­ный надлом. Прежний балагур-рассказчик, о чем-то загрустил и глубоко задумался. Даже когда он, по старой привычке, собира­ется пошутить, впадает в прежний тон, то шутка выходит ка­кою-то странною, тяжелою, неуместною, словно пошутили в комнате, где лежит труднобольной <...>

Из ст: Альбов В.П. Два момента в развитии творчества Антона Павловича Чехова // Мир Божий. 1903. № 1. С.86-87.

 

 

«ПРЕТЕНЗИЯ НА ОСТРОУМИЕ»
(Е.А. Ляцкий)

<...> Но, как бы ни было, из полного собрания Чехова нельзя выбросить тех рассказов, наполняющих первые тома, которые с несомненной наглядностью убеждают, что юмор и остроумие не под силу таланту г-на Чехова. Мы могли бы привести сотню примеров, насколько тяжеловесен и зачастую груб юмор Чехова, насколько его стремление быть остроумным оказывалось бессильной и жалкой претензией. Но раньше нас это было уже указано при появлении первых сборников рассказов Чехова… Был отмечен преимущественно анекдотический элемент «Пестрых рассказов», легковесность, неправдоподобие. «Невозможное бывает иногда смешным – и ради смешного Чехов не отступает перед невозможным, - говорит г. Арсеньев. – Понятно, что комизм получается в таких случаях очень невысокий». Главное – комизм не внутренний, а чисто внешний. Товарищ прокурора, надевший в потемках вместо халата шинель пожарного, которого спрятала кухарка; оратор, произносящий надгробную речь, не зная, кто лежит в гробу, и называя его именем присутствующего здесь сослуживца покойного; пресловутый пошлый роман с контрабасом; брак по расчету; «Канитель», «Произведение искусства», «Средство от запоя», - бесполезно пересказывать их сюжеты, - вот тот комизм, которым заявил себя Чехов в первоначальной своей литературе.

Убедившись, вероятно, в отсутствии глубокого и тонкого юмора, каким должен быть истинно художественный юмор, Чехов перешел к другому, прямо противоположному освещению изображаемых сторон жизни, сосредоточив свое внимание на ее унылых и скучных явлениях.

Из ст.: Ляцкий Е.А. А.П. Чехов и его рассказы // Вестник Европы. 1904. № 1. С. 120-121.

 

 

 

«ЕГО ВРАГОМ БЫЛА ПОШЛОСТЬ»
(М. Горький)

<...> Антон Чехов уже в первых рассказах своих умел открыть в тусклом мире пошлости ее трагически мрачные шутки; стоит только внимательно прочитать его «юмористические» рассказы, чтобы убедиться, как много за смешными словами и положениями – жестокого и противного скорбно видел и стыдливо скрывал автор.

Он был как-то целомудренно скромен, он не позволял себе громко и открыто сказать людям: «да будьте же вы… порядочнее!» - тщетно надеясь, что они сами догадаются о настоятельной необходимости для них быть порядочнее. Ненавидя все пошлое и грязное, он описывал мерзости жизни благородным языком поэта, с мягкой усмешкой юмориста, и за прекрасной внешностью его рассказов мало заметен полный горького упрека их внутренний смысл.

Почтеннейшая публика, читая «Дочь Альбиона», смеется и едва ли видит в этом рассказе гнуснейшее издевательство сытого барина над человеком одиноким, всему и всем чужим. И в каждом из юмористических рассказов Антона Павловича я слышу тихий, глубокий вздох чистого, истинно человеческого сердца, безнадежный вздох сострадания к людям, которые не умеют уважать свое человеческое достоинство и, без сопротивления подчиняясь грубой силе, живут, как рабы, ни во что не верят, кроме необходимости каждый день хлебать возможно более жирные щи, и ничего не чувствуют, кроме страха, как бы кто-нибудь сильный и наглый не побил бы их.

Никто не понимал так ясно и тонко, как Антон Чехов, трагизм мелочей жизни, никто до него не умел так беспощадно правдиво нарисовать людям позорную и тоскливую картину их жизни в тусклом хаосе мещанской обыденщины.

Его врагом была пошлость; он всю жизнь боролся с ней, ее он осмеивал и ее изображал бесстрастным, острым пером, умея найти плесень пошлости даже там, где с первого взгляда, казалось, все устроено очень хорошо, удобно, даже – с блеском…

Из ст.: Горький М. А.П. Чехов. Отрывки из воспоминаний // Нижегородский сборник. СПб., 1905. (Цит. по: Горький М. Полное собрание сочинений : художественные произведения в 25 т. М., 1970. Т. 6. С. 53-54).

 

 

 

«ГОРЕЧЬ И СЛЕЗЫ РУССКОГО ЮМОРА»
(А.И. Куприн)

<...> Широкая публика не доросла до Чехова. Часто слышишь, как в библиотеке спрашивают: «Дайте что-нибудь посмешнее, например, Чехова». Так Чехов у публики и слывет смешным писателем. А между тем в большинстве его юмористических рассказов (за исключением самых ранних) всегда скрыта глубокая и печальная мысль. Разве в конце концов не трагичен образ чиновника, который нечаянно чихнул на лысину чужого генерала и умер от перепуга, или мужика, бессознательно отвинтившего рельсовые гайки на грузила и не понимающего, за что его судят? Или, может быть, это уж такое свойство русского юмора – таить в себе горечь и слезы <...>

Из ст.: Куприн А.И. О Чехове (из записной книжки) // Одесские новости. 1910. 17 янв. (Цит. по: Куприн А.И. Полное собрание сочинений в 10 т. М., 2007. Т.8. С. 463).

 

 

 

«ПРЕЗРЕНИЕ, ОХРАНЯЮЩЕЕ ТАЛАНТ»
(А.И. Роскин)

<...> Критики и исследователи слишком отделяли Антошу Че­хонте от Антона Чехова, слишком противопоставляли их друг другу, разносили чеховский юмор и чеховскую лири­ку по двум, будто бы резко отличающимся друг от друга периодам творчества Чехова.

Между тем не смех и печаль, а молодость и зрелость разделяют чеховское творчество на два периода. В сущ­ности, никогда, даже в самые ранние годы своей литера­турной деятельности, Чехов не был тем беззаботным ве­сельчаком, только юмористом, каким он изображается в иных мемуарах. Достаточно напомнить «Ваньку», «Уст­рицы», «Тапера», «Маску» — рассказы, появившиеся на страницах юмористических журналов за подписью Че­хонте.

Очень часто писавшие о молодом Чехове упрекали его в неуважении к своему читателю. Это совершенно спра­ведливо. Но, упрекая в этом Антошу Чехонте. следовало бы отметить и другую черту — презрение Антоши Чехон­те к читателю юмористических журналов, то презрение, которое не искажало, а охраняло чеховский талант. А это презрение Чехов почувствовал, едва начавши печататься. В одном из самых первых своих рассказов — «Перед свадьбой», написанном еще в 1880, то есть в дебютном для себя году, Чехов с нескрываемой иронией писал о женихе — коллежском регистраторе, господине Назарье­ве. У этого человека ничего не выражающее лицо, от него пахнет яичным мылом и карболкой, он считает себя страшным волокитой, больше всего любит сапоги со скри­пом, свой собственный почерк и... журнал «Развлечение». Но ведь это был журнал, в котором усердно сотрудни­чал сам Чехов, и, высмеивая господина Назарьева, Че­хов высмеивал своего собственного читателя!

Внутренняя близость, неотделимость творчества Ан­тоши Чехонте и Антона Чехова <...> очевидна <...>

Из ст.: Роскин А.И. Об Антоше Чехонте и Антоне Чехове // Литературное обозрение. 1940. № 3. (Цит. по: Роскин А.И. А.П. Чехов. М., 1959. С. 83).

 

 

 

«ЗООЛОГИЧЕСКИЕ ЭТЮДЫ С ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НАТУРЫ»
(Г.А. Бялый)

<...> Ранние юмористические произведения Чехова далеко не однородны по своему художественному достоинству. Наряду с превосходными юмо­ристическими рассказами встречаются сценки и очерки, сливающиеся с общим бесцветным фоном тогдашней юмористики, попадаются неостро­умные каламбуры и разного рода «мелочишки», написанные исключи­тельно ради заработка, в погоне за печатными строчками. Однако при всей разнородности и неравноценности ранних опытов Чехова в них явственно проступают черты, придающие своеобразие облику Антоши Чехонте.

Обращает на себя внимание, что общий склад жизни, изображаемой Чеховым в ранних юмористических рассказах, предстает как нечто дикое, первобытное, дремучее, а хозяева этой жизни и люди, ею воспитанные (помещики, купцы, чиновники, мещане), оказываются едва ли не похожими на животных. Уже в первом рассказе «Письмо к ученому соседу» (1880) выведен дикий помещик, взгляды и понятия которого представляют собою смесь грубого искательства и простодушной наглости. В рассказе того же года — «За двумя зайцами погонишься» все действующие лица — майор Щелколобов, майорша, писарь Иван Павлович — не люди, а какие-то человекоподобные существа. Их чувства — это не человеческие страсти, а нечто совершенно первобытное, вызывающее чувство презри­тельного удивления.

Во многих рассказах Чехов сравнивает своих героев с животными, кладя это сравнение в основу характеристики персонажа. Так, в рас­сказе «Папаша» (1880) сам папаша — «толстый и круглый, как жук», мамаша — «тонкая, как голландская сельдь», — это все люди без морали, без человеческих понятий, находящиеся вне норм человеческой жизни, только условно именуемые людьми. О том же прямо сказано в рассказе «За яблочки» (1880): «Если бы сей свет не был бы сим светом, а называл бы вещи настоящим их именем, то Трифона Семеновича звали бы не Три­фоном Семеновичем, а иначе; звали бы его так, как зовут вообще лошадей да коров».

Сценка 1881 г. «В вагоне» разработана Чеховым почти как зоологи­ческий этюд. Кондукторы, контролеры, зайцы, старый селадон, «хорошенькая» барыня из породы «само собой разумеется» — это именно раз­личные породы человекоподобных зверей, живущие и действующие в соот­ветствующей обстановке: кругом тьма, храп, сопенье, пыхтенье, чавканье.

«— Жиндаррр!!! Жиндаррр!!! — кричит кто-то на платформе таким голосом, каким во время оно, до потопа кричали голодные мастодонты, ихтиозавры и плезиозавры...».

В рассказе 1882 г. «Который из трех?» героиня определена Чеховым как «молодая, хорошенькая, развратная гадина», и это определение ис­черпывает ее характер целиком и без остатка, так же как в рассказе 1883 г. «Баран и барышня» герой рассказа характеризуется именно названием породы, данной в заглавии. <...> В следующем, 1884 г., в рассказе «Хамелеон», где, кстати сказать, кроме главного ге­роя — хамелеона Очумелова, фигурирует еще персонаж по фамилии Хрюкин, тема утраты человеком человеческих свойств достигает в творчестве Чехова высшей точки и приобретает характер широкого и заостренного сатирического обобщения. <...>

Объект чеховского юмора и юмористический метод автора с особой на­глядностью выясняются в его рассказе 1885 г. «Циник», первоначально называвшемся «Звери». Первоначальное заглавие указывало на объект чеховского юмора, последующее наименование намекало на своеобра­зие авторского подхода к изображаемому. «Циник», показывающий пуб­лике зверей в зоологическом саду, «объясняет» обитателей зверинца по новому, ему одному принадлежащему способу: он с «циническим» презрением вышучивает зверей, смирившихся с неволей и утративших свои природные свойства.

«Выпусти его,— говорит он о льве, — так он опять в клетку придет. Примирился. Хо-хо-хо». К дикой кошке он обращается с аналогичной тирадой: «Что снуешь? Ведь не выйдешь отсюда! Издохнешь, не выйдешь. Да еще привыкнешь, примиришься! Мало того, что привыкнешь, но и нам, мучителям твоим, руки лизать будешь». «Дрянь животное», — аттестует он обезьяну. — Знаю, что вот ненавидит нас, рада бы, кажется, в клочки изорвать, а улыбается, лижет руки. Холуйская натура!».

Зрители возмущаются, запрещают «цинику» мучить зверей «разными этими... шутками...», выходят из зверинца злые, взбудораженные, но потом опять идут туда: «им опять хочется его задирательного, дерущего холодом вдоль спины цинизма».

Задирательным смехом смеется и сам Чехов, выводя в своих расска­зах-шутках разные породы животных, нарядившихся людьми.

«Выходите на улицу и глядите на ряженых»,— обращается он к чита­телям в рассказе «Ряженые» (1886).— «Вот, солидно, подняв с достоин­ством голову, шагает что-то нарядившееся человеком. Это «что-то» толсто, обрюзгло и плешиво» (разрядка наша. — Г. Б.). В итоге этого «за­дирательного» объяснения ряженое «что-то» оказывается свиньей, и даль­нейшие объяснения ведутся в том же духе.

В этой же связи появляются в раннем творчестве Чехова шуточные классификации его человекоподобных героев, к которым автор подходит как бы с научной меркой, то сортируя их по темпераментам (рассказ «Темпераменты — по последним выводам науки», 1881), то определяя внешние простейшие проявления жизни любого из них в разные периоды их физиологического существования («Жизнь в вопросах и восклицаниях», 1882), то выясняя, как ведут себя при одинаковых обстоятельствах пред­ставители разных профессий («Роман доктора», «Роман репортера», «Ро­ман адвоката», 1883).

Очень часто комический эффект обусловлен у Чехова тем, что человек целиком исчерпывается своей профессией, должностью или обществен­ным положением. «...Меня, человека, переделали в кассира»,— говорит герой рассказа «Исповедь», затем «человек» в нем исчезает, и герой начинает вести себя по тому шаблону, который связывается с понятием кассира. В рассказе «Не в духе» (1884) весь комизм заключается в том, что в дурном расположении духа находится становой пристав,— не чело­век, а именно пристав. Стихи Пушкина он воспринимает, как пристав, сердится он так же, как пристав, и, как пристав, придирается к сыну. В рассказе «Упразднили» (1885) упразднение чина прапорщика лишает человека душевного равновесия и охоты жить: он весь состоит из своего чина и, кроме чина, ничего за душой не имеет. Равным образом и в упомя­нутой выше маленькой юмористической трилогии — «Роман доктора», «Роман репортера» и «Роман адвоката» — вся юмористическая соль со­стоит в том, что там взяты в определенной ситуации не люди, а как бы пер­сонифицированные профессии. Точно так же в известном рассказе «Смерть чиновника» (1883) погибает от избытка холопских чувств именно холоп, чиновник в душе, и потому повествование о его смерти приобретает коми­ческий характер.

Высшего развития этот мотив утраты человеком всего человеческого достигает в «Унтере Пришибееве» (1885), где «герой» персонифицирует самую постыдную профессию — профессию доносчика и добровольного охранителя порядка. Унтер Пришибеев — это социальный тип большого общественно-политического значения, в нем отразились самые гнусные черты самодержавного деспотизма и полицейщины, тупой, бессмысленной, мелочной.

В «Унтере Пришибееве» выясняется важная особенность раннего че­ховского творчества: его юмор направлен не только против сильных, бо­гатых и властвующих, не только против хозяев положения. Унтер Приши­беев — человек маленький, пришибленный, и тем не менее он выступает как фигура, ненавистная Чехову. То же мы видели в упомянутом вышерассказе «Двое в одном», где душа хамелеона оказалась в теле маленького чиновника. <...>

Больше того,— во многих своих рассказах раннего периода он стремился пока­зать, что «угнетенные коллежские регистраторы», рабски угодничая пе­ред своими угнетателями, теряют свое человеческое достоинство и тем са­мым — право на сочувствие. <...>

Против холопствующих интеллигентов юмор Чехова на­правляется с еще большей силой, потому что в них проглядывают особенно ненавистные для Чехова черты подлой хамелеонской обезличенности. <...>

Словом, в юмористических рассказах молодого Чехова доктор, репор­тер или адвокат ничуть не выше частного пристава; мелкий чиновник — «мелюзга» и пешка — ничуть не лучше превосходительного туза; интел­лигентный чиновник с рабьей душой не лучше самодура-купца; «хаме­леон», пусть даже униженный, не лучше «торжествующей свиньи»; «раз­мазни» не лучше тех пиявок, которые их слабостью пользуются.

Гражданские мотивы чеховского юмора не были оценены и поняты сразу, его отрицание казалось иной раз беспредметным, а его «задирательный» юмор — самодовлеющим, ни на что в особенности не направ­ленным и потому безобидным. Эту версию поддерживали иной раз и демо­кратически настроенные критики, в глазах которых Чехов проигрывал, прежде всего, по сравнению с Салтыковым-Щедриным, приучившим читателей к своему «свирепому юмору», подчиненному определенной социально-политической программе. У Чехова такой четкой политической прог­раммы не было, особенно в 80-х годах. Он был силен непосредственностью, максимализмом требований, ярким гуманизмом, в основе которого лежало представление о естественном, природном человеке, с его умом, талантом, вдохновением и абсолютнейшей свободой. Его отрицание было широко и смело, но, при всей своей широте и смелости, оно не опиралось на социальный анализ отрицаемых явлений. <...>

Во многих юмористических рассказах 80-х годов Чехов безжалостно разрушает разного рода мещанские иллюзии, снимая тонкий покров ус­ловного благообразия, прикрывающий безобразную сущность житейских отношений. Все скверно в современном мещанском строе жизни, и все не то, чем кажется,— это лейтмотив длинного ряда его рассказов-шуток. В «Исповеди» (1883) все действующие лица безнадежно подлы: и сам герой, которого из человека «переделали в кассира», и его родители, и брат, и жена, и сослуживцы, и начальники, и знакомые. В «Единственном сред­стве» (1883), где опять Чехов откликается на модную тему воровства кас­сиров, все до одного оказываются ворами. В шутке «Случаи mania grandiosa» (1883) — все помешанные, кто на чем. В очерке «Темною ночью» (1883) — все в равной мере преступно эгоистичны, от ямщика до инженера-путейца. В рассказе «На магнетическом сеансе» (1883) — все одина­ково подкупны. В сценке «Ушла» (1883) — все казнокрады и лицемеры: молодая женщина возмущается нечистыми доходами своих знакомых, но узнав, что на этом же фундаменте построено и благополучие ее мужа, уходит от него... в другую комнату. В сказке «Верба» (1883) все чиновники без исключения бессовестны и бесчестны, даже убийца совестливее и че­стнее их. В знаменитой «Жалобной книге» (1884) все жалобщики распи­сываются в собственной наглости, тупости и глупости, каждый на свой манер. В рассказе «Кулачье гнездо» (1885) все продается, все отдается внаем: дачи, конюшни, сараи, фамильные склепы.

Защищая свой сатирический метод, Чехов резко выступает против приукрашивания действительности, против шаблонных образов благо­родных, возвышенных героев и героинь. Некоторые эпизоды из произве­дений литературных корифеев используются у него при этом в пародий­ном плане. Так, в «Загадочной натуре» (1883) молодой писатель Вольдемар с видом глубокого психолога задумывается над «терзаниями» женской души, колеблющейся между двумя богатыми стариками. «Чудная, - лепечет писатель, целуя руку около браслета. - Не вас целую, дивная, а страдание человеческое. Помните Раскольникова? Он так целовал». В «Шведской спичке», пародируя уголовный роман, основанный на психологических тонкостях, он вновь, как бы невзначай, упоминает имя Достоевского.

Для Чехова это — прежде всего борьба с литературными иллюзиями о жизни и людях. В рассказе «Цветы запоздалые» (1882) носительницей этих иллюзий является княжна Маруся, напоминающая, по словам са­мого автора, наивную и хорошенькую героиню английских романов. Для нее весь мир населен литературными шаблонами, и сквозь дымку литера­турных иллюзий она воспринимает все окружающее в идеализированном виде. Ее брат, негодяй, пьяница и «дурандас» Егорушка в ее глазах — тургеневский Рудин, а черствый карьерист доктор Топорков — нечто вроде романтического героя с возвышенной натурой и озлобленным умом. <...>

Не верьте бескорыстной растроганности «сытых гусей»,— как бы го­ворит Чехов,— они просто пьяны. Не ищите в этой среде «загадочных на­тур» — загадок никаких нет, все объясняется очень просто и грубо — прозаично. Не ищите Раскольниковых там, где нужно видеть просто гряз­ных и ничтожных негодяев. Не наделяйте званием «идеалистов» людей с тряпичной душой. <...> Чехов говорит о том, что в мире, основанном на чинах и деньгах, нет ни невинных страдальцев, ни оскорбленных мужей, ни добродетельных чиновников, ни признательных друзей. Нет даже добрых стремлений из­менить собственную жизнь, сделать ее чище, лучше, порядочнее. А если такие стремления появляются, они остаются бесплодными. <...> Жизнь каждого отдельного человека изменить не так легко, как это представляется по романам, и Чехов к числу прочих «возвышающих обманов» литературы прибавляет и успокоительную иллюзию «воскресения».

В своей упорной и последовательной борьбе против искажения чело­веческого облика в условиях мещанского строя жизни, привычного и устоявшегося, Чехов обращается в середине 80-х годов к теме прозрения человека под влиянием резкого толчка, внезапно обрушившейся беды, неожиданного, острого горя. Глубокое несчастье мгновенно выводит че­ловека из привычной, будничной сферы, облагораживает его, воскрешает в нем глубоко запрятанное человеческое начало.

В 1886 г. был опубликован «Рассказ без конца»; автор назвал его сценкой, но по тону и стилю это притча, басня, прямое поучение, наглядно и остро выражающее авторскую мысль. Молодой человек, изнемогший под ударами судьбы, в глубоком горе решает покончить самоубийством, и в трагическую ночь итогов он становится истинно человечен. Но самоубий­ство не удается, проходит год, и мы видим недавнего страдальца по-прежнему веселым, развязным и фатоватым. «Жаль мне почему-то его прош­лых страданий,— говорит автор, — жаль всего того, что я и сам перечув­ствовал ради этого человека в ту нехорошую ночь. Точно я потерял что-то...» Автор потерял пробудившегося человека, его герой вступил в обычную, старую жизненную колею мещанского благополучия, и в этом своем при­вычном облике он вполне может стать персонажем сатирического рассказа <...>

Чехов не отрицает возможности полного и глубокого возрождения че­ловека под влиянием постигшего его несчастья, вплоть до коренного из­менения самой его жизни и всего нравственного существа, но никогда не скрывает трудности и сложности этого процесса. <...>

Наиболее широкий, почти программный смысл среди произведений, разрабатывающих эту тему пробуждения и возрождения человека, имеет рассказ «Горе» (1885). Герой рассказа — человек с артистической душой, это один из тех природных художников, к которым влекло Чехова всегда. Его-то и подвергает автор благодетельному и жесткому испытанию горем. <...> В этом же рассказе, наиболее глубоком из всех произ­ведений этого рода, Чехов с полной ясностью показывает, что его цель не в создании иллюзий легкой возможности для человека изменить свою жизнь. Одно только зарождение мысли о необходимости такого изменения есть уже великое завоевание человека, а изменить жизнь чеховскому герою не удастся никогда: «токарю — аминь».

Примечательно, что в этом рассказе, выдержанном в юмористических тонах, характер чеховского юмора существенно меняется. Жестокий юмор его ранних рассказов, юмор полного отрицания, уступает место юмору лирическому, при котором автор не стремится противопоставить себя предмету юмористического изображения. А именно к такому безусловно­му противопоставлению юмориста своим персонажам стремился Чехов в рассказах, написанных в столь характерной для него «задирательной» манере, В этом именно видел он ранее свою особую задачу как юмориста. <...> Чехов в своих юмористических рассказах: он смот­рел на своих героев взглядом человека, бесконечно от них далекого и по­тому способного увидеть в них те качества сытых гусей, баранов, масто­донтов и ихтиозавров, которые не может увидеть благодушный взгляд.

В рассказах, подобных «Горю», в юморе Чехова возникают лириче­ские ноты и появляется сочувствие герою, хотя «благодушие» по-прежнему отсутствует, так как черты идиллии изгнаны из его рассказа совершенно.

Лирический юмор особенно ярко расцветает в рассказах Чехова о де­тях. Детское сознание, детский взгляд на мир так же привлекают Че­хова, как сознание людей из народа с их непосредственным, поэтическим и мудрым — «естественным» — отношением к жизни. Все то мелкое, ненужное, оскорбительное для человека, к чему притерпелись взрослые люди, в чем они видят привычную и неизменную форму жизни и отноше­ний между людьми, становится странным и ненатуральным для малень­кого человека. <...> Чехов также заставляет своих маленьких героев возвращать событиям и явлениям обыденной жизни их подлинный смысл и значение. Так, кар­точная игра только у детей приобретает характер игры, а не стяжательства; жестокость социального строя проясняется через бесхитростный рассказ маленького Ваньки Жукова, а событие в природе («кошка ощени­лась», и собака съела котят) является событием только для детей. <...> Наивное сознание ребенка и высокая наивность художника — вот «нор­ма»; все что вне этого, то ниже нормы, то достойно осмеяния.

Из ст.: Бялый Г.А. Юмористические рассказы А.П. Чехова // Изв. акад. наук СССР, Отд-ние лит. и яз. Т. 12, вып. 4 (июль-авг.). М., 1954. С. 305-315.

 

 

 

«ГАЛЕРЕЯ ТИПОВ МУТНОЙ ЭПОХИ»
(С.Д. Балухатый)

<...> Юмористическая пресса 80-х годов, столь активным сотруд­ником которой был Чехов, во многом предопределила темати­ческий и стилевой характер его неистощимой продукции. Поли­тическая реакция, пронизавшая все стороны общественной жизни эпохи, отразилась на количественном и качественном ха­рактере сатирической печати того времени. Самодержавно-поли­цейский строй преследовал всякое проявление свободной мыс­ли и, наоборот, способствовал развитию печати, отвечающей вкусам интеллигентски-мещанской обывательской массы. Вы­росло число юмористических изданий, со страниц которых, од­нако, вытравлялась политическая и социально-общественная сатира; привилегированные круги общества, учреждения и да­же лица, равно как и определенные начала буржуазной мора­ли не могли быть предметом свободной оценки. Темы и мате­риал журналов ограничивались простой «злобой дня» и кругом бытовых зарисовок, неизбежно узким и однообразным. Широта охвата наблюдаемого журналистом явления и степень едкости его сатиры строго взвешивались контролирующими органами цензуры. <...>

В произведениях времен сотрудничества в «Осколках» Чехов еще отдает дань традиционным комическим приемам в виде от­четливой анекдотической основы рассказа, условных подзаго­ловков («нечто невероятное», «нечто романообразное», «нечто со­времен­ное», «невероятное событие»), комических фамилий и названий.

И вместе с тем в литературной работе Чехова «осколочного» периода совершенно очевидно проявилось огромное мастерство. Шутки Чехова в таких рассказах, как «Пересолил» и «Лоша­диная фамилия», получают чеканную форму. Чехов овладева­ет виртуозным искусством использования комического жанра. Явно усиливается бытовая струя рассказов, расширяется круг житейских наблюдений, тонко обыгрывается реалистическая де­таль, выпукло подаются житейские характеры, раскрываются навыки, поведение, душевное движение обыкновенных людей в повседневной действительности. В «осколочный» период Че­хов написал свои наиболее прославленные короткие рассказы в юмористическом духе; в практике работы для этого журнала ему удалось создать такие образцы комической новеллы, которым суждено было стать новым, художественно выразительным явлением литературного искусства.

Чеховская шутка, юмор, анекдот, остроумный, увлекатель­ный, сделанный мастерски, вызывают быструю, живую реак­цию читателя. Но комизм Чехова не самодовлеющ, не формален, не сводится только к игре слов или же к эффектам хитроум­ной комбинации неожиданных положений. Чехов пользуется смешным для того, чтобы заострить внимание на показательно-бытовом, на жизненно характерном. Он юмористически обыгры­вает живой, реальный материал, естественное, житейское обсто­ятельство, случай, характер, черты, типичные для определенной сферы людей, для уклада их жизни. Его цель — отчетливая жизненная тема, а не комический прием, как бы он ни был свеж и остроумен сам по себе. «Обусловленный комизм», ли­шенный «бессмысленной неожиданности» — такими словами точно определит Л. Толстой реалистические черты комического дарования Чехова (высказывание по поводу водевиля «Предло­жение»). Но ставя перед собой реалистическую задачу, Чехов в совершенстве овладел комическим поворотом темы и разно­образием действенных юмористических форм. Он был сюжетно изобретателен, бесконечно варьируя случаи, относящиеся к од­ной и той же теме; он разнообразно пользовался сжатыми кон­структивными формами, максимальный объем которых был предопределен размерами журнального столбца; он любил ди­намические, быстрые композиции с неожиданными началами, сразу вводящими в суть изложения, с финалами, контрастно обернутыми к началу рассказа («Дорогая собака», «Смерть чиновника», «Жених и папенька», «Произведение искусства», «Хороший конец», «Оратор», «Месть»); он знал искусство ла­коничного, как бы силуэтного образа с выразительным исполь­зованием детали («О бренности»); он широко пользовался жи­вым, характеристическим диалогом с комическими оборотами разговорной речи, но не уклонялся и от густого шаржа, вводя обильно утрированные, гиперболические приемы, пародийные фамилии.

Чехов создал особые законы построения комической новел­лы, разрушив каноническую трехчастную форму (завязка, раз­витие, финал). Наряду с обычными композициями, в которых наличествуют все три необходимых элемента («Оратор», «Смерть чиновника», «Сирена», «Лошадиная фамилия»), он со­здал композиции лишь с двумя элементами — завязкой и раз­вязкой («Толстый и тонкий») — или даже с одним элементом — серединой, что так характерно для большинства его рассказов («Злоумышленник», «Хамелеон», «Дочь Альбиона») или только завязкой («Егерь»). Читатель воспринимает, однако, эти укоро­ченные композиции, подчас без движения сюжета как сценки полновесные, законченные, потому что акцент в теме, силу идейной выразительности, решение художественной задачи бе­рут на себя у Чехова такие «частности», как черта характера («Персона», «Из записок вспыльчивого человека»), строй мыс­ли и чувства («Не в духе», «Полинька», «Жилец»), бытовая деталь, обыденный диалог или речевая интонация («Длинный язык»). Чехов силой своего комического дарования, виртуозным владением словесной формой доказал, что анекдот, шутка, ко­мическая ситуация на реальной основе могут вырасти в закон­ченную художественную новеллу. <...>

Комизм Чехова по природе своей явление сложное. Конкрет­ным материалом своего живописания и своим критическим уг­лом зрения на жизненные явления Чехов придал комической новелле то социально-весомое качество, тот общественно позна­вательный смысл, который позволил ей стать значительнейшим явлением реалистического искусства. Тональная гамма юмора Чехова исключительно разнообразна. Мы найдем у него и юмор беззаботный, с откровенным использованием яркого анекдоти­ческого случая («В потемках», «Роман с контрабасом», «Доро­гая собака», «Лошадиная фамилия», «Произведение искусст­ва»), и легкую улыбку наблюдателя жизни («Кухарка женит­ся», «Детвора», «Беззаконие»), и колоритный, сочный бытовой юмор («Хирургия», «Налим», «Альбом», «Экзамен на чин», «Винт», «Канитель»), и тонкую иронию («Радость», «Жалобная книга», «Вверх по лестнице»), и откровенную насмешку, пере­ходящую в беспощадную сатиру («Дочь Альбиона», «Унтер Пришибеев», «На гвозде», «Делец»), и жестокую сатиру на гра­ни со зловещим сарказмом («Циник», «Торжество победите­ля»). Так видоизменялся угол зрения писателя на живой мате­риал действительности в зависимости от художественной трак­товки им тем и идей.

О чем же и о ком писал молодой Чехов, выступавший чаще всего под псевдонимом Антоша Чехонте?

Эпоха политической реакции пустила глубокие корни в об­щественную жизнь страны, она оплела душу человека, связала его хорошие, чистые чувства и способствовала выявлению чувств подлых и пошлых. Она исказила подлинный облик рус­ского человека, засорив его мусором всяких мелких своеко­рыстных чувств, унижающих человеческое достоинство. Средний русский человек поддался ударам гнетущей его действительно­сти, примирился или приспособился к плохим ее сторонам, из­мельчился, опошлился, превратился в обывателя. Вот эту сердцевину тогдашней жизни и увидел Чехов сквозь благопо­лучно-благодушный ее внешний покров, и вот эту-то сущность современности и разоблачал его честный смех. Чехов вскрывал в широко и остро наблюдаемых им явлениях современности, в образе ее повседневных делателей и участников все двойст­венное, лживое, самоуверенное, раболепствующее. Он дал бес­конечную галерею типов — прямых носителей социальных пороков «мутной» эпохи. Пред нами проходят самодовольные, глупые люди («Отрывок», «Из записной книжки отставного ста­рого педагога»), пошлые и пустые натуры, бушующие обывате­ли со злобными, кляузническими и сутяжническими характера­ми («Интриги»), лицемеры, тунеядцы, ханжи, подлецы («Двое в одном», «75 000», «Ворона»), взяточники и лихоимцы («Само­обольщение»), самодуры («Капитанский мундир»), хищники, хамы, тираны («Мой Домострой»). Остро и отчетливо Чехов обнажает мутное или откровенно грязное содержание их душо­нок: обывательские рассуждения и жизненные цели («Хороший конец»), всепоглощающий эгоизм, своекорыстные интересы, ме­щанские идеалы («Отрава», «Выигрышный билет», «Лев и Солнце»), внешнюю интеллигентность при обывательской сущ­ности («Интеллигентное бревно»), косность, некультурность на­ряду с самомнением, раздутые, напыщенные «таланты» («Тссс!..»), празднословие, соединенное с ничегонеделанием («Мыслитель»), стихийную лень, бытовую разнузданность, дес­потизм и тиранию в удушливой семейной атмосфере («Отец семейства»), приниженность, подхалимство («Хамелеон»), от­сутствие искренних, непосредственных проявлений человеческих чувств, задавленных узкими, житейскими делами и задачами («Восклицательный знак»), неуважение в другом человеческого достоинства («Гордый человек»), бездушное оскорбление лич­ности, пренебрежительное и циничное отношение к женщине («Розовый чулок», «Удав и кролик»), боязнь собственного мне­ния у забитого, униженного человека.

Обличительный взгляд Чехова был широк и всеохватен. Он прошелся по всем ступеням социальной лестницы и не пощадил никого: ни рядового обывателя, ни мелкотравчатого интелли­гента, ни купца — «хозяина жизни». Перед нами проходят пред­ставители различных классов и профессий: чиновный мир — взяточники, протекционисты, забитые душонки и рабские запу­ганные натуры, трепещущие перед начальством («Смерть чи­новника», «Толстый и тонкий», «Справка», «Пережитое», «На гвозде», «Нарвался», «Мелюзга», «Самообольщение»), псевдо-бунтари («Сущая правда»), службисты-карьеристы («Из днев­ника помощника бухгалтера»), неумные полицейские чиновни­ки, начальники-хамы и радетели чинопочитания («Торжество-победителя», «Чтение»); «актеришки» — мелкая актерская сре­да с ее тусклой и подчас горькой жизнью, с ее вздорным само­любием, критиканством, брюзжанием, напыщенным слово извержением, тщеславием, завистью, потугами на внешний блеск и на «высокое служение искусству», громкими словами и бессильными порывами («Трагик», «Комик», «Актерская ги­бель», «Депутат», «Средство от запоя», «Антрепренер под ди­ваном», «Первый любовник», «Критик»); писатели-«газетчики» с их мелочностью, некультурностью, неоправданными претензия­ми, пошлым самодовольством или жалким безволием и бесправием («Корреспондент, «Два газетчика», «Крест», «Французский бал», «Конь и трепетная лань», «Писатель», «Тряпка»); оскудевшие «дворянишки» («Раз в год», «Кулачье гнездо», «Добродетельный кабатчик») и морально деградирующие, ум­ственные и нравственные банкроты («Братец», «Опекун», «В ландо», «На чужбине», «Хитрец», «Дочь Альбиона»); бедные и зависимые учителя с приниженным самочувствованием («Репетитор»); невежественные врачи («Сельские эскулапы», «Хирургия»); богатеи-промышленники с их разнузданностью и хамством («Маска»); темные, пассивные, забитые нуждой и безволием бедняцкие слои крестьянства («Суд», «Староста») и хищническое деревенское кулачество («Осенью», «Доброде­тельный кабатчик»); неистовые в своем рвении и грубые в по­ведении железнодорожные служащие («Ну, публика!»); болт­ливые и фразистые либералы-интеллигенты («Либеральный душка»). <...>

Пошлое содержание жизни и обывательское самочувствие современника в представлении Чехова было всеохватным: он видел это в повседневном поведении рядового участника жиз­ни, в его образе мышления и суждениях в ограниченности умст­венного кругозора и интересов, в мелочности чувств, в бессодер­жательности и бесправии повседневной жизни. Чехов восприни­мал серый колорит жизни и вялые ее ритмы не как нечто слу­чайное и временное, но как стихию, разлитую по всем ячейкам социальной жизни, стихию, порожденную вековыми несправед­ливыми, унижающими человека устоями и окончательно за­крепленную формами общественно-политической жизни време­ни 80-х годов. Его разоблачительное перо не могло пройти так­же и мимо государственно-учреж­ден­ческих порядков, полицейского режима, произвола и подлости в охранительной системе государства, основанных на насилии, сыске, подхалимстве и взяточничестве («Унтер Пришибеев», «Много бумаги», «Бро­жение умов», «Не в духе», «Хамелеон», «Ревнитель», «Совет», «Молодой человек»). Проникновение Чехова в эту сферу наблюдений нередко решительно пресекалось охранительными органами (вспомним отношение цензуры к рассказам «Унтер Пришибеев», «Упразднили», «Говорить или молчать», «Циник», «Не судьба», «Речь и ремешок», «На чужбине»).

Совершенно очевидно, что Чехов не столько смеялся, сколь­ко высмеивал, обличал. Яркий комизм и открытый юмористиче­ский тон не могли ослабить страшной силы его художественных выводов,— и прав был Горький, который в своей оценке «юмо­ристичес­ких» рассказов Чехова, этих, по его определению, «трагически-мрачных шуток», подчеркнул: «...как много — за смешными словами и положениями — жестокого и противного скорбно видел и стыдливо скрывал автор».

Чехов не клеветал на жизнь, выделяя лишь ее отрицатель­ные черты, подчеркивая ее мерзости и социальные уродства. Он видел в ней и другое — то положительное, человеческое, что просыпалось в совестливых душах. С той же открытой улыбкой Чехов рассказал о людях, ощущающих свое ничтожество («Разговор человека с собакой», «Персона»), или тоскующих от сознания своей зависимости («Мелюзга»), о тайных слезах обиженного человека («Месть»), о нежных чувствах и тонких душевных движениях («Дорогие уроки»); он брал под защиту беззащитных и зависимых и в то же время энергично протесто­вал против пассивных и покорных. Вот почему в обычное спо­койное течение рассказа Чехова иногда врывается взволнован­ный авторский голос: «Но разве можно быть такой кислятиной? Отчего вы не протестуете? Чего молчите? Разве можно на этом свете не быть зубастой? Разве можно быть такой размазней?» («Размазня»). Наличие этих мотивов в новелле Чехова часто придает тональности его смеха грустный, меланхолический ко­лорит.

Комическая новелла Чехова, содержащая, по его определе­нию, «фабулу и подобающий протест», раскрывает одну синтетическую тему и посвящена одному герою — средне­му человеку эпохи с его опошленной, искалеченной, не свобод­ной психикой, порожденной уродливыми формами русской жиз­ни, тяжко сгустившимися в эпоху общественно-политической реакции. Историческая заслуга сатиры Чехова была в том, что в годы разгула реакции, маскируя свои удары смехом, он заго­ворил о полном, всеохватном неблагополучии российской действительности, в том, что острием своей сатиры он вскрыл кар­тину глубокого и всестороннего общественного застоя, социаль­но-бытового тупика и разложения человечности в человеке. <...>

Из ст.: Балухатый С.Д. Ранний Чехов // А.П. Чехов. Сб. статей и материалов. Ростов н/Д., 1959. (Цит. по: Балухатый С.Д. Вопросы поэтики. Л., 1990. С.84-92).

 

 

 

«РОЖДЕНИЕ НОВОГО ЧЕХОВСКОГО РАССКАЗА»
(Г.П. Бердников)

<...> Первые опубликованные произведения Чехова оказались пародиями. Случай, пожалуй, редчайший. <...> Пародии свидетельствовали, что начинающий писатель обладает редкостным чувством стиля <...> Поразительный свой дар легко схватывать характерные конструктивные особенности самых различных литературных явлений, Чехов будет в восьмидесятые годы использовать чрезвычайно широко и разнообразно. Так возникнут различные стилизации, иногда граничащие с пародией, иногда же лишённые каких бы то ни было преувеличений и заострений. <...> Блестящим образцом чеховских пародий –стилизаций является «Шведская спичка», которую сам Чехов называл пародией на уголовные романы. В какой-то мере это так и есть. Вместе с тем «Шведская спичка» и не пародия. Пародия на уголовные романы переплавлена здесь в некую новую жанровую разновидность комического детектива, разновидность, которую следует признать чеховским художественным открытием. Своеобразие этого комического детектива состоит в том, что, помимо пародийных задач, во многом обуславливающих комический эффект, он имеет и сатирические задачи, решаемые и образной системой произведения, и особым его композиционным построением. <...>

Сотрудничество в юмористической прессе в творческом отношении было явлением противоречивым и сложным. Чехов прошёл здесь суровую литературную школу, которая в чем-то положительно сказалась на его творческом развитии. Однако с этой школой были связаны и серьёзные издержки. <...> Эти издержки были неизбежны. Увидеть штампы и курьёзы чужого стиля дело нелегкое. Но куда труднее выработать свою манеру письма, свой стиль, свой жанр. <...>

Удивляться приходится не тому, что из-под пера начинающего писателя выходили подчас несовершенные вещи. Достойно удивления, как в этих неблагоприятнейших условиях быстро рос Чехов. <...>

Причина стремительного творческого роста молодого писателя была в том, что он избрал себе в наставники не Лейкина или тем паче Пастухова и иже с ними, а Гоголя и Щедрина, Герцена и Тургенева. Уже сборник «Пестрые рассказы», подготовленный писателем в начале 1886 года и в том же году изданный журналом «Осколки», наглядно свидетельствует, что Чехов выступал как полноправный наследник и продолжатель великих традиций русской литературы. <...> Стремление выявить в повседневной пестроте будничной жизни проблемы, имеющие серьезное общественное, даже общечеловеческое значение, старание подчеркнуть в своих произведениях то, что действует на «истинно человеческие чувства», и создавало исключительно благоприятные условия для расцвета чеховского атланта, вело его к большим художественным открытиям. <...>

Особенно настойчиво бичует Чехов приспособленчество к существующим порядкам, к господствующим нравам и обычаям. <...> В рассказе «Смерть чиновника» <...> Червяков умирает вовсе не от испуга. Оказывается, это финал драмы человека, который не вынес попрания святых для него принципов, да ещё не кем-нибудь, а сиятельным лицом, генералом. Как же после этого можно жить? Так безобидный анекдот перерастает под пером Чехова в сатиру. <...> Да, смерть чиновника смешна, но эта смешная история в то же время и трагична, так как рисует картину обескураживающего обмельчания и обеднения личности в результате ее подчинения господствующим нравам. <...>

Весело и поэтому как бы даже беззаботно говорить убийственные вещи, без видимого гнева и обличительного пафоса расправляться с омерзительнейшими явлениями общественной жизни, расправляться силою одного смеха, веселой улыбки — этого никто не умел делать до Чехова. И после Чехова. Может быть, поэтому и по сей день ис­пытываем мы некоторую неуверенность — куда же от­нести такие произведения, как «Смерть чиновника», к са­тире или юмору? По сути своей это, конечно, сатира, сокрушающая, салтыковская. А по тону, весело и безза­ботно. И поэтому решительно не похоже ни на Щедри­на, ни на Гоголя.

Чехов не только открывал как художник новые со­циально-психологические явления, порожденные русской жизнью восьмидесятых годов. Одновременно он делал и важные художественные открытия, значение которых, может быть, и по сей день не оценено в полной мере. Еще труднее было понять и оценить их по достоинству современникам. Сбивала с толку эта кажущаяся безза­ботность автора, сбивала и заслоняла собой все. Старшим современникам Чехова, таким, как Глеб Успенский, мо­лодой писатель казался несерьезным, легкомысленным.

Короленко, который был в близких отношениях с Успенским и людьми его круга, тоже отдал дань такого рода восприятию чеховского творчества. Характеризуя в своих воспоминаниях «Пестрые рассказы», Короленко пишет, что вся эта книга, «проникнутая еще какой-то юношеской беззаботностью и, пожалуй, несколько легким отношением к жизни и к литературе, сверкала юмором, весельем, часто неподдельным остроумием и необыкно­венной сжатостью и силой изображения».

Видите, при всей дани уважения к достоинствам кни­ги тут же мягкий, но существенный упрек в легком от­ношении к жизни, в юношеской беспечности. При этом несомненно, что даже Короленко, который действительно симпатизировал Чехову и искренне пытался понять и как-то оправдать чеховскую «беззаботность», попросту невнимательно или предвзято читал Чехова. Вот харак­терное тому свидетельство. Вновь говоря об авторе «Пест­рых рассказов», Короленко пишет, что «это был еще без­заботный Антоша Чехонте, веселый, удачливый, готовый посмеяться между прочим над «умным дворником», реко­мендующим в кухне читать книги, и над парикмахером, который во время стрижки узнает, что его невеста вы­ходит за другого, и потому оставляет голову клиента недостриженной».

Тут уже не только сдержанный упрек, но и нечто вро­де иллюстрации чеховского легкомыслия. Дескать, ну можно ли при серьезном отношении к жизни потешаться над дворником, который тянется к книге и даже другим рекомендует браться за чтение. Рассказ Чехова, однако, вовсе не об этом. Высмеиваются тут безграмотные поуче­ния дворника, который сам, как только берет в руки лу­бочную книжку Миши Евстигнеева, так сразу же и за­сыпает. Но и это не главное. Главное в том, что, получив в участке нахлобучку за сон на посту, дворник решитель­но меняет свое отношение к просвещению и, когда видит, что поучения его возымели действие — на кухне идет чтение вслух по складам какой-то книги, — решительно прерывает это, как он убедился на своем горьком опыте, опасное занятие.

Так читал Чехова один из наиболее благожелатель­ных людей круга Успенского и Михайловского. Надо ли удивляться, что другим это чтение давалось с еще боль­шим трудом. <...>

Белинский писал, что «смешное комедии вытекает из беспрестанного противоречия явлений с законами высшей разумной действительности». Выставляя на всеобщее обозрение своих ничтожных человечков, живущих призрачными, противоестественными идеалами, Чехов должен был исходить из твердого убеждения, что эти законы высшей разумной действительности известны людям. Ведь только в таком случае рассказы его могли быть прочитаны как смешные. Тем самым просветительские идеи не только определяли оценку Чеховым нравов и обычаев собственного мира. Они являлись философской основой художественной структуры чеховских сатирических произведений.

И все же пестрые рассказы были действительно пестрыми. Кроме сатирических рассказов и рассказов-шуток, тут немало произведений совсем не смешных, вовсе не веселых. <...> В ранних лирических произведениях он сосредотачивает внимание на людях пострадавших. Рассказы полны открытого сострадания к людям с трудной судьбой, людям одиноким и обездоленным («Цветы запоздалые», «Скверная история», «Старость», «Вор»). Нужно сказать, однако, что <...> это наиболее слабые произведения начинающего писателя. Чаще всего они неглубоки по содержанию, мелодраматичны и сентиментальны. Именно здесь писатель оказывается в зависимости от литературных штампов и шаблонов, которые сам же высмеивает в своих пародиях. <...>

Чем глубже всматривался Чехов в простейшие жиз­ненные события и ситуации, тем к более неожиданным выводам он приходил. Казалось бы, традиционно юмори­стические положения вдруг оборачивались драмой, и, на­против, вроде бы истинно драматическая коллизия ока­зывалась при ближайшем рассмотрении фарсом. В одном и другом случаях обнаружить эту скрытую сущность можно было лишь при углубленном психологическом анализе. Все это и означало рождение нового чеховского рассказа. В нем преобладают традиционные для Чехова простота и безыскусственность, будничность ситуаций, все тот же интерес к глубинному содержанию мелочей жизни, но только постигается он теперь не путем комического заострения, а вследствие глубокого психологиче­ского анализа характеров и жизненных ситуации.

В новых рассказах, хотя они и были очень близки по своему художественному методу сатирическим миниатю­рам, побеждала лирическая интонация. Как правило, они задумчивы и грустны, грустны неизбежно, потому что речь в них идет о событиях и обстоятельствах действи­тельно грустных.

Появление новых по тону произведений дало повод современникам говорить о рождении «нового Чехова», сменившего беззаботную веселость на безотчетную тоску и уныние.

Эта концепция легла в основу и воспоминаний Коро­ленко. Так, рисуя творческий портрет Чехова, запомнив­шийся ему при их первом свидании на рубеже 1886 и 1887 годов, Короленко все время сопровождает рассказ о веселости и жизнерадостности молодого писателя упоми­нанием о его другом, тогда лишь проглядывавшем лике. «А нотки задумчивости, лиризма и особенной, только Че­хову свойственной печали, уже прокрадывавшиеся кое-где сквозь яркую смешливость, — еще более оттеняли молодое веселье этих действительно «пестрых» расска­зов». Что же понимал Короленко под «только Чехову свойственной печалью»? Это он разъясняет чуть дальше, характеризуя последующее творчество Чехова. Когда новое настроение окончательно определилось, пишет Короленко, «всем стала ясна неожиданная перемена: человек, еще так недавно подходивший к жизни с радост­ным смехом и шуткой, беззаботно веселый и остроумный, при более пристальном взгляде в глубину жизни неожи­данно почувствовал себя пессимистом».

Как видим, одна ошибочная версия — легенда о без­думном и беззаботном Чехове — вела за собой другую, не менее далекую от истины — легенду о Чехове-пессимисте, которая долго будет осложнять и затруднять правильное понимание чеховского творчества и даже чеховского на­следия. <...>

Из кн.: Бердников Г.П. Чехов. М. : Мол. гвардия, 1974. С. 77-97.



[1] Так в оригинале. – прим. С. ле Флемминга. – сост.

[2] Шутки ради (фр.) - прим. сост.

© 2009-2015 Минкультуры России