Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

 

Сборник. СПб. : А.С. Суворин, 1887 г.

Едва ли уж я вернусь в газеты. Прощай, прошлое.
Чехов – Ал. П. Чехову, 15 февраля 1888 г.

 

 

ПО ГОРЯЧИМ СЛЕДАМ

<...> В сумерках... В сумерках душевные струны настраиваются отзывчивее и согласнее, реют грезы на неслышных крылах, тихая грусть сменяется улыбкой радостного воспоминания, человек полнее, углубленнее и вдумчивее ухо­дит сам в себя. В сумерках задуманы автором его рассказы, но написаны они при ярком солнечном свете, ибо полны красок, образности, картинности, жизни и теплоты...

Pardon! мы, кажется, хвалим? А это нам строго запрещено по юмористическому уставу...

Из ст.: Билибин В.В. Осколки петербургской жизни. «В сумерках» // Осколки. 1887. 5 сент. (Цит. по: Флемминг, с. 72 ).

 

 

 

<...> Небольшая книжка «В сумерках» содержит только 16 рассказов, но зато все большого и неоспоримого достоинства. Эти-то рассказы преимущественно заслуживают названия «плоды мгновенных впечатлений» и представляют безусловную оригинальность, созданную нашим временем. Некоторые из помещенных в сборнике рассказов представляют сложные романы, сжатые на нескольких страницах и производящие, тем не менее, довольно цельное впечатление. Таков, например, рассказ «На пути», где перед читателями вырастает фигура русского Дон Кихота, пожалуй, Рудина (но гораздо более глубокого по психии), и вспыхивает и угасает любовь к нему хорошей девушки. Обе фигуры выходят совершенно рельефно, правдиво, страстно написанными, но их роман возникает и гаснет на протяжении всего полустраницы.

Весьма хорош рассказ «Враги», задевающий целую психологическую область и почти дающий ей разрешение. <...>

В художественном отношении очень недурны рассказы: «Мечты», «Недоброе дело», «Ведьма», «Панихида» и «Агафья». Во всех, можно сказать, содержание вполне заполняет форму и чрезвычайно с нею слито. Во всех горит искра человеколюбия, водящего рукою автора, не желающего рисовать людей хуже, каковы они на самом деле. Во всех способность первоклассного литератора-пейзажиста выступает наружу с силою и красотою очевидною. К этому же циклу рассказов, очень милых по своей тонкости, надо отнести и последний рассказ сборника, «Святою ночью», рисующий нам образ монаха-поэта, кротко­го, незлобивого и бесконечно печального. Пейзаж и здесь играет выдающуюся и первенствующую роль, придающую поэтическому содержанию артистическую рамку. <...>

Из ст.: Петерсен В.К. Критические наброски. Плоды мгновенных впечатлений // Санкт-Петербург­ские ведомости. 1887. 6 ноября. (Цит. по: Флемминг, с. 443-444).

 

 

 

«СУМЕРЕЧНОЕ ПОЛУ-ТВОРЧЕСТВО»
(Н.К. Михайловский)

<...> Г-н Чехов талантливый человек, талант его своеобразен и симпатичен, но до сих пор до­статочно выяснилась только одна сторона это­го своеобразного и симпатичного таланта, сто­рона, для которой сам автор подсказывает ха­рактеристику заглавием своего нового сборни­ка, — сумеречное творчество. Именно сумереч­ное и, значит, пожалуй, полу-творчество. Г-н Чехов только завязывает узлы и никогда их не развязывает. Он покидает своих героев всегда в самую критическую минуту, когда коллизия обстоятельств их жизни достигает высшей степени сложности и трагизма; он — laisse à déviner[1] всю дальнейшую, несомненно интересную судьбу его действующих лиц. Но особенность его таланта состоит в том, что чи­татель довольствуется этим оборванным расска­зом и ничего не пытается угадывать, — хорошо и так. В этом и сила, и слабость г. Чехова. Сила, потому что, конечно, дорогого стоит эта редкая способность так осенить думу читателя сумеречным настроением, что он довольству­ется обрывками, как целым, незаконченным, как законченным, получая при этом своеобраз­но цельное художественное наслаждение. Сла­бость, потому что у этой медали есть оборот­ная сторона: так мало заинтересовывает чита­теля г. Чехов своими действующими лицами, что ему, читателю, нисколько не жаль, когда эти действующие лица, чуть не на полуслове, но на самом интересном полуслове, исчезают бесследно, уступая место новым действующим лицам в новом сумеречном очерке <...>

Чи­татель все-таки может быть заинтересуется: дескать, ну как же дальше жили дьячок с «ведьмой» <...>, как «Верочка» после неудачного объ­яснения в любви коротала свой век? Как встре­тились Агафья Стрельчиха и ее муж? Убил он ее или прибил, выругал, простил? Какие она слова говорила?.. Никаких таких вполне естественных вопросов при чтении сборника г. Чехова не возникает,— и так хорошо...

Условно, однако, хорошо. По поводу пер­вого сборника очерков г. Чехова («Пестрые рассказы») в «Северном Вестнике» было уже упомянуто о том газетном много- и скоро-писании, которое не доведет талантливого автора до добра[2]. Мы, может быть, уже присутствуем при начале исполнения этого печального пред­сказания. Или, но крайней мере, новые его очерки и рассказы с еще большею настоятель­ностью наводят на мысль об чрезмерной тороп­ливости. <...>

И потом, как бы ни были приятны сумерки и сумеречное настроение души, но они были бы и скучны, и неудобны, и, прямо сказать, бес­человечны, если бы тянулись постоянно. Имен­но бесчеловечны, потому что уж и теперь ка­кая же это человечность, если вы, на минуту заглянув в церковную сторожку, где мучатся и друг друга мучат дьячок с дьячихой, в смя­тенную душу Верочки, в души Агафьи и ее мужа, тотчас же отходите прочь, не заинте­ресовываясь дальнейшей судьбой этих стра­дальцев, не задумываясь над ней? Вам хо­рошо в вашем ленивом и нелюбопытствую­щем спокойствии, но другим-то каково с вами и около вас жить? Все очерки, вошедшие в лежащий перед нами томик, написаны на темы, от которых так или иначе отдает болью и скорбью, но, благодаря сумеречному творче­ству талантливого автора, вы получаете извест­ное эстетическое наслаждение, а боль и скорбь идут как бы мимо вас, по крайней мере мимо вашего сознания, лениво и безучастно доволь­ствующегося красивой картинкой без перспективы, занимательным началом без конца, тра­гической завязкой без развязки.

Было бы очень желательно, чтобы г. Чехов попробовал зажечь в своем кабинете рабочую лампу, которая осветила бы полуосвещенные лица и разогнала бы полумрак, затягивающий абрисы и контуры. Говоря без метафор, мы желали бы видеть цельное, законченное произ­ведение г. Чехова. Может быть он стихийным образом осужден свойствами своего таланта на сумеречное творчество, но может быть ему предназначено и большее...

Из ст.: [Без подписи]. Ан. П. Чехов. В сумерках. Очерки и рассказы. СПб., 1887 // Северный вестник. СПб., 1887. № 9. С. 81-85 (2-я паг.).

 

 

 

«ЯРКИЙ И ОРИГИНАЛЬНЫЙ ТАЛАНТ»
(В.П. Буренин)

<...> Имя г. Че­хова очень хорошо известно читателям газет и юмористических журналов, где он обыкно­венно печатает свои произведения, и мало из­вестно читателям ежемесячных литературных органов, в которых он, если не ошибаюсь, поч­ти совсем не печатался. Быть может, в этом последнем обстоятельстве, то есть в том, что талантливый беллетрист избегал до сих пор «толстых» журналов, и заключается отчасти причина холодных, и даже не совсем друже­любных отзывов о его крупном даровании, ко­торыми встретили его рассказы критики разных «Северных Вестников», «Русских Мыслей» и т. п. современных пародий на прежние литературные ежемесячники. <...>

Другая причина, заставлявшая и заставляющая до сих пор критику «толстых» журналов умалять и как бы игнорировать талант молодого беллет­риста, заключается, кажется, в том, что произ­ведения Чехова вообще чужды всяких приходско-журнальных тенденций и в большинстве обнаруживают вполне свободное отношение ав­тора к делу искусства, в большинстве руко­водствуются только одним направлением: тем, какого требует художественная правда и ху­дожественное созерцание и наблюдение дей­ствительности. Критика наших журнальных приходов не понимает такого свободного и ши­рокого направления; она видит обыкновенно только тот свет, который открывается ей из маленького журнального окошка, и дышит только тем затхлым воздухом, который веет с неопрятных журнальных дворов в это узень­кое окошко. Обоняние приходско-журнальной критики так привыкло к упомянутому затхло­му воздуху, что от всякой свежей литературной струи она морщится, всякая свежая литера­турная струя ее почти раздражает. Зрение этой критики так приучилось к небольшому количеству тусклого света, прорывающемуся в узенькое журнальное окошко, что настоящий, яркий солнечный луч ей почти невыносим: она жмурится, закрывает глаза и не желает поль­зоваться настоящим светом. Что всего курьез­нее, эта критика, привыкшая к излюбленному полусвету или точнее полумраку своих жур­нальных каморок, жалуется на неясность на­стоящих солнечных лучей, нисколько не по­дозревая того, что солнечные лучи кажутся ей неясными только потому, что она зажмурилась от необычного для ее зрения их блеска.

Подобная жалоба журнально-приходской кри­тики высказывается но отношению к такому свежему художественному таланту, каким не­сомненно является г. Чехов. Этой критике, изволите видеть, творчество нашего автора представляется «сумеречным», или «пожалуй, полу-творчеством». Так по крайней мере заявил недавно «Северный Вестник»[3]. Для рецензен­тов этого журнала ясны вполне только такие произведения, в которых авторы «творят» на­чистоту, т. е. выставляют на лбу каждого ге­роя и каждого изображаемого жизненного яв­ления ярлыки с надписью: сей герой и сие яв­ление обозначают то-то и то-то, хотя бы и образ героя и смысл события на самом деле обозначал совсем иное, или, как это всего чаще бывает у «творцов», излюбленных приходско-журнальными рецензентами, не обозначал ровно ничего, кроме желания подделаться к из­вестной журнальной тенденции и рутине. <...>

Талант г. Чехова и его произведения не подходят под мерку приходско-журнальной критики, и потому критика сия смущена: она не знает, что о нем сказать, боится признать его сильным, виляет, приди­рается к тому, что автор пишет маленькие «газетные» рассказы и очерки, и сулит ему в будущем все недоброе, хотя тут же с ве­ликой важностью приговаривает, что автор «и так хорошо» пишет.

Не знаю, может быть я очень ошибаюсь, но мне кажется, что вместо всех виляний, сму­щений и придирок, опасений и недобрых пророчеств, приходско-журнальной критике сле­довало бы ограничиться именно только воскли­цанием: «и так хорош». Действительно, о бу­дущем гадать довольно трудно: пойдет ли г. Че­хов вперед, даст ли он нечто очень крупное и сильное со временем, или остановится в своем развитии,— кто может это сказать? Пророчество на этот счет непременно в дурную сторону совсем не дело благожелательной критики, тем более, что наш автор пишет недавно, очень еще молод и, стало быть, к его будущему можно относиться скорее с надеждой, чем с сомнением. <...>

Сказать по правде, это действительно для на­шего автора некоторое неудобство, что он начал свое литературное поприще в маленьких га­зетках и юмористических листках. При рутин­ных оценках и взглядах нашего журнального чиновничества, прохождение автором литера­турной службы не в аристократических депар­таментах, а в мелких канцеляриях журнализма вредило и вредит его беллетристической карье­ре. Г-на Чехова заметили, о нем начали гово­рить только с тех пор, как появились его рас­сказы на столбцах «Нового времени». А ведь и прежде можно было бы заметить: он давал под разными псевдонимами такие же талантли­вые и живые вещи, какие дает и теперь. Но что будешь делать: у нас издавна так повелось, что в литературе тоже существуют видные и не видные места, как на службе. На одних местах успех дается и легче и скорее; на дру­гих медленнее и с затруднениями; в одном из­дании беллетрист с меньшим талантом проско­чит если не в литературные генералы, то в ли­тературные надворные советники; в других так и останется надолго в канцелярских чинах. К этому еще следует прибавить, что настоящий период нашей литературы — период отчасти психопатический: теперь нередки успехи и громкие репутации не вследствие действитель­ных дарований и заслуг, а так, неизвестно по­чему, по «случайному случаю», как говорится. <...>

Как бы однако там ни было, г. Чехову, по моему мнению, нечего опасаться и нечего сокру­шаться малодружелюбными отзывами приходско-журнальной критики: в двух изданных сборниках нашего автора его крупный талант проявляется настолько ярко и оригинально, что брюзжания и придирки критики ничего не значат для него. Конечно, не все очерки г. Чехова одинаково хороши и сильны: при большом количестве писаний молодого бел­летриста многие его работы незначительны; но зато найдется несколько и таких между его очерками, которые без всякого преувели­чения могут стать наряду с лучшими рас­сказами «Записок охотника» и — если нужны сравнения с иностранными знаменитостями,— с очерками Брет Гардта[4]. Так как я упомянул имя американского писателя, то кстати будет сказать, что талант и художественная манера г. Чехова очень родственны с талантом и ма­нерой Брет Гардта. В доброе старое время у нас любили титуловать отечественных писателей «русским Вольтером», «русским Гофманом», «русским Вальтер-Скоттом» и т. д. Если бы те­перь не вывелась эта старая мода, то г. Чехова смело можно бы окрестить русским Брет Гардтом. Подобно американскому писателю, наш беллетрист чертит на двух-трех страничках ка­кую-нибудь картину или какую-нибудь сценку, чертит самыми сжатыми, и, по-видимому, не­брежными штрихами, а между тем перед чи­тателем в этих чрезвычайно сжатых и эскиз­ных чертах возникает почти целая жизненная драма, целая маленькая поэмка действительности. Несмотря на большое разнообразие в выборе бытовой среды, воспроизводимой авто­ром, — будет ли то среда чиновническая, кресть­янская, рабочая, помещичья, — г. Чехов везде чувствует себя дома, везде его наблюдатель­ность столько же глубока, сколько правдива, везде его кисть тверда и краски живы и ярки. У нашего автора немного найдется вещей, про­изводящих впечатление неудачной выдумки, сочинительства: даже в самых слабых и небреж­ных эскизах чувствуется натура, чувствуется непосредственное впечатление, а не рассудоч­ная работа. Из молодых беллетристов положи­тельно никто не умеет рисовать так ярко и так тонко, так поэтически и вместе с тем такими немногими штрихами и картины природы, и са­мые разнообразные типы. Ведь описывать при­роду поэтически, как описывали Тургенев, Толстой, теперь почти разучились: точно новые беллетристы утратили секрет тех красок, каки­ми работали прежние свои чудесные пейзажи. А между тем ни в чем так не сказывается не­посредственность и свежесть таланта, как в та­ких описаниях: беллетрист, не чувствующий картин природы и не умеющий их воспроизво­дить иначе, как только рутинными описаниями, не может считаться настоящим художником и не бывает таким художником. <...>

Из ст.: Буренин В.П. Рассказы г. Чехова // Новое время. 1887. 25 сент. (Цит. по: Чехов А.П. В сумерках. М. : Наука, 1986. С. 274-282)

 

 

ПИСЬМА 

Д.В. ГРИГОРОВИЧ - ЧЕХОВУ
30 декабря 1887 г. (11 января 1888 г.). Ницца

<...> Рассказы Ваши давно знакомы мне по «Новому времени», но я снова прочел их, держась обыкновения подчеркивать карандашом те черты, те блестки, которые для меня служат знаком несомненно оригинального таланта. Помнится, раз в Кадиксе, в Духов день, когда все население отправляется за город, я принялся сводить счет красивым женщинам; через десять минут я бросил милое занятие, потому что хорошенькие женщины шли не в одиночку, а целыми толпами. То же самое произошло при чтении Ваших рассказов. Вы очень худо сделаете, если подумаете, что я говорю так ради красного словца. Льстить Вам или говорить комплименты было бы не только бессмысленно с моей стороны, но при существующих отношениях просто низко и подло, и, наконец, какая причина может заставить меня кривить душою перед Вами? Рассказы «Мечты» и «Агафья» мог написать только истинный художник; три лица в первом и два во втором едва тронуты, а между тем нечего уже больше прибавить, чтобы сделать их более живыми, обозначить рельефнее физиономию и характер каждого; ни в одном слове, ни в одном движении не чувствуется сочиненность - все правда, все как должно быть на самом деле; то же самое при описании картин и впечатлений природы: чуть-чуть тронуто - а между тем так вот и видишь пред глазами; такое мастерство в передаче наблюдений встречается только у Тургенева и Толстого (описания такие в «Анне Карениной»). По целости аккорда, по выдержке общего сумрачного тона рассказ «Недоброе дело» - просто образцовый; с первых страниц не знаешь еще, что будет, а уже невольно становится жутко и душою овладевает предчувствие чего-то недоброго. Рассказы «Несчастье», «Верочка», «Дома», «На пути» доказывают мне только то, что я уже давно знаю, т. е. что Ваш горизонт отлично захватывает мотив любви во всех тончайших и сокровенных проявлениях. Все это снова заставляет меня обратиться к Вам с просьбой - самой сердечной просьбой, внушенной мне Вашим истинно редким талантом, - бросить писанье наскоро и исключительно мелких рассказов и особенно в газеты…

Мелкими рассказами начал Тургенев; но он их печатал только в «Современнике», который тогда был для журналистов то же, что Рубини[5] в пении; мы все были тогда товарищи, связаны дружбой, и стоило одному написать что-нибудь порядочное, чтобы друзья спешили сделать ему известность. Теперь не так, и, наконец, такому человеку, как Вы, не все ли равно написать 10-15 рассказов или написать столько же глав, связанных общим интересом, общими лицами. В последнем случае работа несравненно даже легче; последующие главы приходят как бы сами собою - конец катится всегда как по маслу; жаль, что Вы прервали Ваш роман на середине, - сами бы убедились в истине моих слов…

Будь я помоложе и сильнее дарованием, я бы непременно описал семью и в ней 17-летнего юношу, который забирается на чердак и там застреливается. Вся его обстановка, все доводы, которые могли довести его до самоубийства, на мои глаза, гораздо важнее и глубже причин, заставивших Вертера наложить на себя руки. Такой сюжет заключает в себе вопрос дня; возьмите его, не упускайте случая коснуться наболевшей общественной раны; успех громадный ждет Вас с первого же дня появления такой книги. Как я обрадовался, узнав, что Вы написали пьесу, и как бы хотел прочесть ее; я уверен, в ней есть прекрасные вещи. Да, да - привинчивайте-ка себя к столу, как Вы говорите, и утопайте в большой неспешной работе! Напишите сначала вдоль, потом поперек и увидите, насколько я был прав, уверовав в Вас с первых Ваших дебютов. Не знаю, чего только я не прочел в мой долгий век; читал я всегда внимательно, стараясь всегда угадать прием писателя и как у него что сделано; у меня несравненно больше литературного чутья и такта, чем собственно дарования. Мне Вы можете вполне довериться как литератору и столько же как человеку, который полюбил Вас сердечно и искренно мимо Вашего таланта. За посвящение мне книги спасибо. Обнимаю Вас дружески.

Д. Григорович.

 

 

Д.В. ГРИГОРОВИЧ - ЧЕХОВУ
8 октября 1888 г. Петербург

Дорогой Антон Павлович, вчера из Академии наук, где присуждалась Пушкинская премия: «за лучшие литературные произведения, которые отличаются высшим художественным достоинством», - я поехал к А.С. Суворину сообщить радостную весть о том, что Вам присуждена единогласно премия в 500 руб. Немедленно послана была Вам телеграмма. Спешу поделиться с Вами этой радостью, но вместе с тем считаю долгом прибавить следующее: присуждая Вам единогласно премию, единогласно также выражено было искренное сожаленье о том, что Вы мало цените свой талант, сотрудничая в мелкой прессе и часто принуждая себя к спешной работе. Не то же самое и я говорил Вам всякий раз, как мы встречались? <...>

 

 

 

«СКАЛЬПЕЛЬ НАУЧНО-КРИТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА»
(А. Кузин)

При Академии наук существует отделение русского языка и словесности, которое ежегодно выдает так называемые пушкинские премии в поощрение писателям за их выдающиеся труды. В текущем году этой премии, в сумме 500 р., удостоен был молодой писатель Ан. П. Чехов, который в течение пяти-шести лет не терял даром времени и писал настолько неутомимо, что, кроме сборника, название которого стоит в заголовке настоящей заметки, мог выпустить еще два сборника, причем один даже в двух томах: это – «Пестрые рассказы», выпущенные в 1885 г., и «Рассказы», изданные в конце прошлого года.

Таким образом, мы видим, что перед нами стоит писатель уже с выработавшейся литературной физиономией, которого, конечно, можно судить не по одному его рассказу, не по одному томику его произведений, а по всей его пятилетней литературной деятельности. Поэтому нам невольно бросается в глаза то обстоятельство, которое имело место при оценке таланта Ан. П. Чехова академическою критикой: она разобрала г. Чехова только по сборнику «В сумерках» и пришила к нему известный критический ярлык только по десятой части того, что было им написано, мало того, произошел такой даже курьез, что Ан. Чехову академической критикой было приписано то, что в действительности принадлежит его брату, Ал. Чехову.

Уже это одно бросает тень сомнения на правильность академической оценки, хотя том произведений г. Чехова, разобранный сначала академиком А.Ф. Бычковым, вслед за тем подвергался всестороннему рассмотрению в особой комиссии, в которой, кроме четырех членов отделения, заседали и лица, более причастные к современной литературе, чем представители академической критики: К.Н. Бестужев, А.Д. Галахов, А.А. Голенищев- Ку­ту­зов и Д.В. Григорович.

Как и следовало ожидать, академическая критика оказалась всецело основанной на следующем немудреном правиле: «с одной стороны нельзя не сознаться, хотя надо признаться». В самом деле, что мы читаем в отчете отделения русского языка и словесности по отношению к Ан. П. Чехову? А вот что: «Книга А.П. Чехова, - говорит отчет, - содержит в себе 16 рассказов, которые, как и прежде изданные тем же автором, небольшого объема и в них точно так же виден несомненный талант в изображении картин природы и бытовых сцен, а иногда даже в художественной выдержанности характеров действующих лиц; замечается искусство нередко одною чертою дополнить картину, сообщить читателю то, что происходило между действующими лицами далее того момента, о котором идет речь. Но тем не менее нельзя не пожалеть, что дарование автора употреблено на такие незначительные вещицы, которые более или менее носят следы случайности, в которых чувствуется, что он передает то, что попалось ему на глаза, что остановило его внимание в рассказе того или иного лица. Лучшие по достоинству из рассказов те, которые имеют сравнительно больший объем».

Сводя итог такому «всестороннему» анализу произведений и таланта Ан. П. Чехова, академическая критика приходит к заключению, что «книга под заглавием «В сумерках» свидетельствует о несомненном таланте г. Чехова; в рассказах, в ней помещенных, много наблюдательности и искренности; выведенные в ней лица отличаются жизненною правдою; встречаются между рассказами и художественно исполненные, но также деланные и придуманные, растянутые и бессодержательные; язык живой и правильный, хотя иногда попадаются неточные и неправильные выражения».

Таким образом, мы видим, что представители академической критики своим научно-критическим скальпелем расчленили и произведения г. Чехова (хотя часть и не его), и его талант на самые мелкие составные части, отметив в отдельности, какова, на их взгляд, та или другая составная часть. Но, ведь, дело критики, а тем более академической, - не один только детальный анализ таланта, но и синтез, объединение тех отдельных впечатлений и суждений, которые были получены при анализе. Между тем эта-то сторона критической задачи и отсутствует в том определении таланта Ан. П. Чехова, которое сделано академической критикой: она разрезала г. Чехова на кусочки, да так и оставила все эти кусочки в общей кучке, предоставив самому читателю разобраться в этом хаосе <...>

Нас поражает прием оценки. «Лучшими по достоинству рассказами, - говорит академическая критика, - являются те рассказы, которые имеют сравнительно больший объем». Но тут же рядом поясняется, что «нельзя не пожалеть, что дарование автора употреблено на незначительные вещицы». Таким образом, академическая критика берет мерилом оценки достоинств того или другого произведения главным образом величину этого произведения. Но не даром же русский народ выработал меткую пословицу: «велика Федора, да дура; мал золотник, да дорог».

Ведь сами же академические критики говорят, что г. Чехов способен одною чертою дополнить картину, сообщить читателю то, что происходило между действующими лицами ранее того момента, о котором идет речь. Вот это-то достоинство таланта и дозволяет г. Чехову ограничивать размеры своих произведений незначительностью объема, что делает его произведение художественнее и важнее многих важных романов различных гг. Боборыкиных и tutti quanti[6], которые вам подробно опишут, и как устроена кухня, где готовится обед герою романа, и в каком порядке он ест блюда за столом и даже что происходит, когда герой спит. Ничего этого вы не найдете у г. Чехова, и благо ему, потому что его произведения, благодаря незначительности своего объема, производят более сильное впечатление, заключая в себе теплоту и яркость изображения с верностью действительности.

Другой недостаток в произведениях и таланте г. Чехова академическая критика усматривает в том, что он передает то, что попалось ему на глаза, что остановило его внимание в рассказе того или другого лица. Но неужели же представители академической критики желают, чтобы г. Чехов передавал в своих произведениях только то, что ему непопадалось на глаза, что не останавливало его внимание? Выставлять подобного рода требования – значит не понимать сущности и задач художественного творчества. Ведь вся суть творчества и состоит в том, что художник из всего того, что он видит и слышит, выбирает более рельефные, наиболее остановившие его внимание черты и затем уже, соединяя их вместе, создает картину той или другой стороны окружающей его жизни <...>

Г. Чехова нельзя упрекнуть в отсутствии сравнительной оценки тех явлений, которые он берет темою для своих произведений, он создал себе известную отрасль в изображении жизни и твердо держится установленных рамок. Его задача состоит в том, чтобы подметить человеческие черты личности даже там, где с первого взгляда кажется, что в данном субъекте замерло все человеческое и он обратился или в автомата или в зверя.

Да, г. Чехов описывает маленьких людей, и в буквальном и переносном смысле! Но ведь и Гоголь описывал «маленького» человека – Акакия Акакиевича в своей «Шинели», которая, однако, теми же представителями академической критики считается классической вещью <...>

Задача художника и состоит в том, чтобы привлечь внимание общества к таким людям, дать им возможность понять их внутренний мир, показать из-под покрывающей их коры, созданной условиями жизни человека, существо, созданное по образу и подобию Божию. Эту задачу г. Чехов исполняет вполне добросовестно, и в этом заключается достоинство и главное качество его таланта.

Из ст.: Кузин А. Академическая критика и молодые таланты («В сумерках». Очерки и рассказы Ан. П. Чехова. СПб., 1888 г.) // Колосья. 1888. № 11. С. 280-284.

 

 

 

«ЛЮБИМЫЙ ОБРАЗ – ГЕРОЙ-НЕУДАЧНИК»
(Д.С. Мережковский)

<...> Если г. Чехов обладает способностью безгранично отдаваться мечтательному, музыкальному настроению, возбуждаемому природой, то это нисколько не мешает ему понимать и глубоко сочувствовать самой будничной серенькой стороне человеческой жизни, самым мелким насущным вопросам дня, обыденному горю маленьких людей. Молодой беллетрист соединяет несколько отвлеченный, но глубоко поэтический мистицизм в отношении к природе с теплой гуманностью и необыкновенно изящной, задушевной добротой в отношении к людям, что, конечно, свидетельствует о гибкости его таланта <...>

Пример г. Чехова, как вообще всех истинных художников, доказывает, что можно быть безгранично свободным поэтом, воспевать «красу долин, небес и моря» и вместе с тем искренне сочувствовать человеческому горю. Обладать чуткой совестью и откликаться на «проклятые» вопросы современной жизни. Служение красоте, «вдохновение, звуки сладкие, молитвы» вовсе не предполагают в писателе отречения от жгучих интересов дня и общественного индифферентизма.

Г-н Чехов обладает талантом изображать характеры, хотя видно, что эта способность – быть может, самая трудная и важная для современного писателя – не достигла еще в молодом беллетристе своего полного развития. Герои его рассказов никогда не бывают безличными, но автор изображает их чересчур уж внешними, акварельными чертами, что, вероятно, зависит отчасти от избранной им формы коротеньких, отрывочных новелл. На протяжении какой-нибудь дюжины страниц негде обнаружиться сложному и глубокому характеру, даже если бы г. Чехов и оказался способным создать нечто подобное. Фигуры действующих лиц быстро мелькают перед глазами читателя, как ряд силуэтов, освещенных слишком беглым, мерцающим блеском, похожим на свет молнии: вы только что успеваете разглядеть их физиономии, уловить в них что-то типическое, еще минута – и вы, может быть, признали бы в них старых знакомых, но молния потухает, рассказ прерывается, и силуэты исчезают.

Это же замечание относится и к самому крупному из произведений г. Чехова, к «Степи», которое только по чисто внешним размерам, а не по внутреннему художественному замыслу значительнее остальных его новелл; рассказ слеплен из почти самостоятельных отрывков, коротеньких эпизодов, лирических описаний природы и представляется скорее сборником отдельных миниатюрных новелл, соединенных под одним заглавием «Степь», чем большим, вполне цельным и законченным эпическим произведением. Впрочем, даже, в эскизных очертаниях тех мимолетных силуэтов, которые выводит молодой поэт в своих рассказах, чувствуется мастерская кисть настоящего художника. Среди них есть один тип, чаще других мелькающий и произведениях г. Чехова и лучше всего удающийся ему: это тип мечтателя-неудачника, мягкого, нежного, но лишенного воли и определенного направления в жизни, получающего жестокие уроки от грубой действительности и все-таки сохранившего способность детски верить и увлекаться. Этот излюбленный поэтом образ героя-неудачника является в самых разнообразных обстановках и под всевозможными видами: под видом каторжника-бродяги, неведомого монаха, слагающего поэтические акафисты святым, образованного русского интеллигента, увлекающегося модными прогрессивными идеями, в личности армейского офицера, мечтающего об идеальной и несуществующей «сиреневой барышне» и бесприютного бобыля Савки, деревенского Дон-Жуана. В сущности это одно лицо, один основной тип под различными физиономиями, в самых разнообразных костюмах и обстановках, это все тот же герой- неудачник, нежный, добродушный, одаренный богатой поэтической фантазией, тонкой, почти сентиментальной чувствительностью, но абсолютно лишенный устойчивой воли и практического смысла.

Чтобы лучше познакомиться с излюбленным героем г. Чехова, я рассмотрю одну из его самых грациозных, изящных новелл – «На пути», в которой тип неудачника разработан глубже и шире, чем в других. На постоялом дворе, ночью, застигнутые крещенской вьюгой, встречаются господин Лихачев с барышней Иловайской, дочерью богатого соседнего помещика. Между ними завязывается какой-то сразу откровенный разговор, и Лихачев, в качестве человека в высшей степени экспансивного, излагает случайной собеседнице повесть своей тревожной, бурной и чрезвычайно безалаберной жизни. <...>

Наивная, впечатлительная барышня увлечена, по-видимому искренним, хотя в сущности несколько актерским красноречием Лихарева, и тот в свою очередь готов в нее влюбиться. Но уже поздно, они расходятся и ложатся спать. Много теплоты и поэзии в описании торжественной рождественской ночи, неясных, светлых, полувлюбленных грез Иловайской, горя, раскаяния и беспредельной нежности Лихарева, который плачет со своей бедной девочкой, осужденной поневоле делить его горькую, скитальческую жизнь. «Этот голос человеческого горя среди воя непогоды коснулся слуха девушки такой сладкой, человеческой музыкой, что она не вынесла наслаждения и тоже заплакала». В великолепном художественном описании их разлуки так много красоты и задушевного чувства, что читателю очень трудно в первую минуту отделаться от испытанного им обаяния и подвергнуть эту прелестную, дышащую жизнью, грациозную поэму строгому анализу. <...>

Но <...> мы все-таки должны сознаться, что в рассказе молодого беллетриста есть черты, которые, быть может, не вполне удовлетворяют требовательного читателя. Прежде всего тип Лихарева вовсе не такой реальный и жизненный, каким он может показаться благодаря необыкновенно увлекательному, прочувствованному тону его исповеди. Спрашивается, разве есть какая-нибудь физическая возможность совместить в одну жизнь то количество искренних увлечений, которые, по словам Лихарева, ему пришлось испытать за какие-нибудь 20 лет: он успел <...> понять тщету всех наук, быть нигилистом, служить на фабриках, в смазчиках, бурлаках, изучать русский народ, собирать песни, побывать в пяти тюрьмах, отправиться и вернуться из ссылки в Архангельскую и Тобольскую губернию, быть славянофилом, украйнофилом, археологом и т.д. и т.д. Заметьте, что каждое из этих многообразных, бесчисленных увлечений, которые он, по-видимому, меняет, как перчатки, «гнет его в дугу», «рвет его тело на части». Он плачет, грызет подушку, глотает подлеца от своих друзей, и после этого снова как ни в чем не бывало идет в смазчики, бурлаки, археологи. Только фантастические нервы могут выдержать ряд подобных потрясений, а ведь Лихарев и в 42 года в сущности бодрый, сильный и довольно веселый господин, то что называется «мужчина в полном соку». Даже мифическому Фаусту для того, чтобы исполнить самую ничтожную частицу программы русского неудачника – познать тщету наук, надо было 80 лет. Очевидно, что тут либо г-н Лихарев, либо сам автор хватил через край. Единственно возможный исход из этого лабиринта невероятностей заключается в предположении, что этот, по-видимому, столь искренний человек на самом деле ничто иное, как искусный актер, обманывающий барышню Иловайскую и, быть может, самого себя. Страшные слова, что убеждения будто бы гнули его в дугу и рвали на части тело, именно не более, как страшные слова. <...>

Очевидно, поэт вместе с m-lle Иловайской обманут искусной декламацией своего героя и принимает те разнообразные мутные лужи, в которых плавает Лихарев, за нечто вроде океана. А между тем если бы автор не до такой степени идеализировал своего неудачника, не сравнивал его с утесом-великаном, взглянул на него как на человека в сущности не злого и не дурного, но до дна развращенного интеллигентной русской беспринципностью и нравственной обломовщиной, – из Лихарева мог бы выйти очень интересный художественный тип. Даже и так в его фигуре много типического и чрезвычайно современного: он несомненно – плоть от плоти, кость от кости – сын нашего века, вконец изолгавшегося и смешавшего людей, партии, убеждения в один громадный, чудовищный хаос. Придайте Лихареву черту простодушной, наивной подлости и отнимите ненужное притворство, желание показаться подвижником, – вы получите вполне современный тип очень многих русских «общественных деятелей», начавших радикальными идеями шестидесятых годов и кончающих проповедью «благородного святого рабства» или непротивления злу <...>

Я не могу не упомянуть об одной из прелестнейших новелл молодого беллетриста «Святою ночью», в которой все тот же излюбленный им образ неудачника в лице монаха Николая, неведомого поэта-слагателя акафистов, принимает еще более смутные, полуфантастические, но вместе с тем необыкновенно привлекательные очертания. Сквозь призму восторженных воспоминаний его друга, послушника Иеронима, горюющего о смерти Николая, веет от его личности какой-то легендарной, мистической прелестью, как от идеальных монашеских фигур из средневековых преданий. «Этого симпатичного поэтического человека, – говорит автор, – выходившего по ночам перекликаться с Иеронимом и пересыпавшего свои акафисты цветами, звездами и лучами солнца, непонятого и одинокого, я представляю себе робким, бледным с мягкими, короткими и грустными чертами лица». Не правда ли, в этом грациозном отрывке, напоминающем стихотворения в прозе Тургенева и Бодлера, фигура монаха Николая походит на один из неуловимых образов почти без контуров, но с понятным, знакомым выражением, которые проносятся перед глазами во время музыки, но и в этом неопределенном, полувоздушном облике вы можете подметить несомненное сходство с основным типом рассказов Чехова, – с праздношатающимся интеллигентом Лихаревым, бродягой, мечтающим о «вольных местах»… У всех у них мягкие, кроткие черты лица с грустным выражением, женственно-нежное сердце, полное отсутствие воли, мечтательность, презрение к практическим требованиям жизни.

Из ст.: Мережковский Д.С. Старый вопрос по поводу нового таланта // Северный вестник. 1888. № 11. (Цит. по: Мережковский Д.С. Акрополь : избр. лит.-крит. статьи. М. : Кн. палата, 1991. С. 31-40).

 

 

 

ЧЕХОВ – А.С. СУВОРИНУ
3 ноября 1888 г
.

<...> В «Северном вестнике» (ноябрь) есть статья поэта Мережковского о моей особе <...> Мережковский еще очень молод, студент, чуть ли не естественник <...> Для молодежи полезнее писать критику, чем стихи. Мережковский пишет гладко и молодо, но на каждой странице он трусит, делает оговорки и идет на уступки – это признак, что он сам не уяснил себе вопроса <...> Меня величает он поэтом, мои рассказы – новеллами, моих героев – неудачниками, значит, дует в рутину. Пора бы бросить неудачников, лишних людей и проч., и придумать что-нибудь свое. Мережковский моего монаха, сочинителя акафистов, называет неудачником. Какой же это неудачник? Дай бог каждому так пожить: и в бога верил, и сыт был, и сочинять умел <...> Делить людей на удачников и неудачников – значит смотреть на человеческую природу с узкой, предвзятой точки зрения… Удачник Вы или нет? А я? А Наполеон? Ваш Василий? Где тут критерий? Надо быть богом, чтобы уметь отличать удачников от неудачников и не ошибаться. <...>

 

 

 

«СУМЕРКИ ЖИЗНИ»
(С.Д. Балухатый)

<...> Следующим этапом в раскрытии социально-бытовых и психологических тем явилось для Чехова печатание рассказов в газете «Новое время» <...> Читательский успех нововременских рассказов вызвал у А.С. Суворина желание в начале 1887 г., т.е. год спустя после дебюта Чехова в газете, выпустить их отдельным изданием. Чехов отобрал 16 рассказов, задумав первоначально дать заглавие сборнику «Мои рассказы» или «Рассказы». Позднее писатель остановился на заголовке «В сумерках», поясняя его смысл в письме к Ал. Чехову таким образом: «“В сумерках” – тут аллегория: жизнь - сумрак, и читатель, купивший книгу, должен читать ее в сумерках, отдыхая от дневных забот». <...>

В сборник были включены рассказы на «сумрачные» темы, выдержанные в «сумрачном» тоне. Сумерки жизни – это когда нет ясных, четких линий в житейских отношениях, когда не видны прямые, цельные характеры, когда даже природа не удовлетворяет человека и томит его неожиданными чувствами и желаниями. Бессилие, ущербность людских душ – причина их раннего увядания, ощущения уходящей молодости, преждевременной старости («Верочка»). Люди часто неспособны разобраться в своих чувствах («Несчастье»), не чутки к человеческому горю, «машинно бесстрастны» к чужой беде, равнодушны к драмам и судьбам людей («В суде»), эгоистичны, жестоки, несправедливы друг к другу («Беспокойный гость», «Враги»). Хорошие натуры, угнетаемые бедностью, ожесточаются под влиянием суровых жизненных условий («Ведьма»); прекрасные данные русского человека пропадают зря («На пути»). «Сумерки» охватывают и «царство позолоченной скуки и скорби», где страдают от неразделенной любви, от безрадостного одиночества («Пустой случай»). «Сумерки» могут опуститься и в чистый детский мир, если взрослые не проникнутся сознанием глубокого своеобразия этого мира, чувством высокой ответственности при решении сложных педагогических вопросов («Событие», «Дома»). В «сумерках» ощущается неуют жизни, рождается чувство страха («Недоброе дело»), жизненного кошмара («Кошмар»); в них совершаются повседневные, молчаливые драмы людей. «Сумерки, наполненные неопределенностью, невнятностью, ощущением «ненастоящей» жизни, родят мечты о другой, яркой, радостной жизни, полной любви.

Примечательно, что на новый сборник рассказов Чехова откликнулись все крупные периодические издания. Встретив писателя как уже знакомый, «своеобразный», «глубокий и симпатичный» талант, критики в то же время говорили о том, что сборник «В сумерках» не дает ничего принципиально нового по сравнению с предшествующим сборником «Пестрые рассказы»…

Из ст.: Балухатый С.Д. Ранний Чехов // А.П. Чехов: сб. статей и материалов. Ростов н/Д, 1959. (Цит. по: Балухатый С.Д. Вопросы поэтики. Л., 1990. С. 119, 157-159).

 



[1] Заставляет угадывать (фр.) – прим. сост.

[2] Рецензия А.М. Скабичевского. См. с. … наст. изд. – прим. сост.

[3] Неподписанная статья Н.К. Михайловского. – см. с. … наст. изд. – прим. сост.

[4] Фрэнсис Брет Гарт (1836-1902) – американский писатель, автор знаменитых «Калифорнийских рассказов» (1857-71). – прим. сост.

[5] Рубини (Giovanni-Baltista Rubini) - знаменитый итальянский тенор (1795 - 1854). – прим. сост.

[6] все прочие (ит.) – прим. сост.

© 2009-2015 Минкультуры России