Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

Первая публикация – журнал «Северный вестник». 1888. № 6.

    

ПИСЬМА

     

ЧЕХОВ - И.Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)
18 апреля 1888 г.

<...> Вздумал пофилософствовать, а вышел канифоль с уксусом. Перечитываю написанное и чувствую слюнотечение от тошноты: противно!

 

 

 

 

ЧЕХОВ - И.Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)
9 июня 1888 г.

<...> Не дело психолога понимать то, чего он не понимает. Паче сего, не дело психолога делать вид, что он понимает то, чего не понимает никто. Мы не будем шарлатанить и станем заявлять прямо, что на этом свете ничего не разберешь. Всё знают и всё понимают только дураки и шарлатаны.

 

 

 

 

ПО ГОРЯЧИМ СЛЕДАМ

 

<...> Ан. Чехов вооружился против пессимизма в рассказе «Огни» <...> Но лучше бы не вооружаться, потому что об этих вовремя не потушенных «Огнях» можно выразиться его же собственными замечательными словами: «Да, ничего не поймешь в этом… рассказе!» В нем претензия – с коломенскую версту, выполнение – с булавочную головку, да и вообще лучше бы автору вовсе не говорить о том, чего не понимает.

Петерсен В.К. Критические наброски // Русская газета. 1888. 15 июля. (Цит. по: Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем : в 30 т. М., 1977. Т. 7. С. 648).

 

 

 

 

«НЕУДАЧА В ПОПЫТКЕ ВЫРАЗИТЬ СЕРЬЕЗНУЮ ИДЕЮ»
(В.П. Буренин)

<...> «Огни» представляют уже вторую попытку г. Чехова выйти из рамок маленьких отрывочных сценок и картинок, создать вещь более цельную и широкую как по внешнему объему, так и по содержанию. Как и первая попытка, «Степь», новый «большой» рассказ г. Чехова ясно показывает, что талант нашего автора может прояв­ляться вполне искренно и вполне рельефно только в той форме маленьких очерков, которую автор выбрал для себя первоначально. Расширение внешнего объема повествования, очевидно, приводит талантливого рассказ­чика к искусственным, насильственным комбинациям, которые не усиливают внутренний интерес рассказа, а, напротив, ослабляют его, заставляя автора прицеплять совершенно произвольные сцены, одна из другой не вытекающие и не составляющие звеньев общей цепи. Так было в рассказе «Степь». То же самое выходит в рассказе «Огни». Собственно говоря, настоящее ядро этого рассказа представляют первые три странички, в которых нарисована с обычным ярким талантом картина ночи в местности, строящейся железной дороги и затем коротенький и выразительный разговор о пессимизме между студентом и инженером. На изображении упомянутой картины и впечатлении случайного разговора автор мог бы и окончить: тогда бы вышел прекрасный маленький рассказ, в собственном чеховском жанре, рассказ цельный, серьезный и содержательный, несмотря на свою краткость. Но автор, желая дать «большую» вещь, приделал к выразительному разговору о пессимизме длинный хвост: рассказ инженера об одном quasi-романическом приключении, бывшем с ним, приключении, которое будто бы служит наглядным изображением вреда пессимистических идей в приложении к житейской практике. Как ни странно сказать, мысль произведения г. Чехова не только не выиграла от той наглядной иллюстрации, которую он присочинил в виде длинного хвоста к случайному диалогу студента и инженера, но даже проиграла, так как получила ложное обобщение, искусственное пояснение, отдающее придуманной мора­лью. Жизненный мотив рассказа превратился в некоторого рода повествовательную задачку, довольно растянуто и фальшиво обработанную в банальном тенденциозно-беллетристическом жанре. <...>

Г. Чехов <...> выставляет раскаявшегося в пессимистических стремлениях и идеях «среднего человека», который в подкрепление своего раскаяния приводит совершенно анекдотический случай из своей молодости, случай, имеющий значение скверного нравственного поступка и объясняемый средним человеком как прямое последствие пессимистической доктрины, владевшей его молодой мыслью и волею. Не говоря уже о том, что анекдот пришит живыми нитками к общему мотиву рассказа, он ничего не подтверждает и ничего не доказывает и остается только растянутым и не совсем хорошо рассказанным анекдотом — не более. <...>

Анекдот с инженером и блондинкой может доказать что угодно, но, во всяком случае, не вред «ана­фемских» идей пессимизма. Инженер мог иметь какие угодно мысли: материалистические и идеалисти­ческие, оптимистические или пессимистические, и его скверный поступок с блондинкой мог им быть проделан так, как он проделал его, проделан независимо от приверженности к такому или иному теорети­ческому толку. <...> Все это не имеет ни малейшего отношения к пессимистической доктрине, ничего не говорит против нее и ничем не подтверждает ее анафемство. <...>

Да, наконец, кажется, и самая задача, поставленная г. Чеховым в его новом произведении, — жела­ние высказаться против господствующей в понятиях теперешнего молодого поколения доктрины песси­мизма, поставлена не совсем правильно. Беда не в том, что начинающие жить юноши увлекаются такими «анафемскими» мыслями, которые, по мнению автора, приличны только старцам, оканчивающим жизнь. Беда в том, что у большинства современных юношей под титулом пессимизма слывет моральный и ум­ственный сумбур, имеющий очень мало общего с истинной доктриной мрачного, но во всяком случае, строго-логического и трезвого учения Шопенгауэра. Как у нас это бывало и прежде, в современном молодом поколении замечается поверхностное усвоение модной философской доктрины. Юноши увлека­ются не глубокими идеями, а мишурными фразами пессимизма, не холодным философским разочарова­нием, а импотентным разочарованием истасканных хлыщей, не мрачною скорбью о тщете человеческого существования, а бессильным нытьем и ругней жизни, практикуемых больше от отсутствия ума, чем от излишней проницательности и пытливости мысли. Вот с какой стороны и вот в каком отношении следо­вало бы тронуть это явление в рассказе, повести или романе: изобразить молодых представителей иска­женного и опошленного пессимизма. Такое изображение могло бы быть действительно уроком и иметь живой, глубокий и современный интерес.

Впрочем, отмечая несостоятельность общей мысли нового произведения даровитого беллетриста и не совсем удачную разработку темы, я отнюдь не желал сказать, что рассказ «Огни» представляет в современной беллет­ристике явление незначительное. Напротив, среди других вещей современной беллетристики этот рассказ выдается как счастливое исключение именно в том отношении, что в нем намечается попытка выразить серьезную идею. <...>

Буренин В.П. Критические заметки // Новое время. 1888. 26 августа. (Цит. по: Флемминг, с. 96-98).

 

 

  

«ПРОБЛЕМА СЕРДЕЧНОЙ ХОЛОДНОСТИ»
(А.Б. Дерман)

<...> Над этим рассказом Чехов работал с необыкновенным упорством, о чем он не раз упоминает в относящихся к тому времени письмах. Он не только отделывал и шлифовал его, но и перестраи­вал наново, когда рассказ был уже готов, и вообще уделил ему особенное внимание. А затем, после напечатания его в «Северном Вестнике», ни разу не включал ни в свои сборники, ни в полное собрание сочинений, которое он го­товил для «Нивы», — и это единственный большой рас­сказ Чехова, погребенный им в журналах.

Едва ли можно сомневаться, что сделано это было умышленно и неспроста. М. П. Чехов в своих воспоми­наниях прямо указывал, что «Огни» имеют характер авто­биографический. Но он, кажется, склонен был усматри­вать эту автобиографичность лишь во внешних чертах рас­сказа, в его таганрогском антураже, между тем как она простирается глубже. Это – одно из самых интимных произведений Чехова. Автобиогра­фи­чна ли и фабула его — решать не беремся, да это, впрочем, и вопрос второ­степенного значения, но что в «Огнях» Чехов широко и глубоко лично поставил и осветил занимавшую его про­блему сердечной холодности — это ни малейшему сомнению не подлежит.

Фабула «Огней» несколько искусственна. Дело проис­ходит на постройке железной дороги, ночью, в бараке, где ночуют несколько инженеров и техников. Один из них, студент, человек пессимистического или скептически-цини­ческого умонастроения. Это умонастроение подвергает же­стокой критике инженер Ананьев, рассказывающий случай из своей жизни <...>.

Нас занимает здесь, однако, не фабула «Огней» и не рассказ в целом, а тот анализ «бессилия души» и вытекаю­щих отсюда следствий, какой устами Ананьева производит в рассказе Чехов. Инженер указывает, прежде всего, на неразрывную связь душевной холодности с quasi-пессимистической философией, и этой последней — с самой гру­бейшей житейской практикой. «Кто знает, что жизнь бес­цельна и смерть неизбежна, тот очень равнодушен к борьбе с природой и к понятию о грехе: борись или не борись — все равно умрешь и сгниешь ... Во-вторых, судари мои, наше мышление поселяет даже в очень молодых людях так называемую рассудочность. Преобладание рассудка над сердцем у нас подавляющее. Непосредственное чувство, вдохновение, — все заглушено мелочным анализом. Где же рассудочность, там холодность, а холодные люди — нечего греха таить — не знают целомудрия. Эта добродетель знакома только тем, кто тепел, сердечен и способен любить. В-третьих, наше мышление, отрицая смысл жизни, тем самым отрицает и смысл каждой отдельной лич­ности».

Нам уже приходилось указывать на одну характерную черту в умственном складе Чехова — на его духовную самостоятельность, на его потребность и свойство доходить только путем личного опыта даже до самых эле­ментарных вещей. Это ясно звучит и в речах Ананьева. <...>

За разъяснениями по поводу философии «Огней» к Че­хову обращались Суворин и Щеглов, но А. П. не без раз­дражения отгородился от их просьб и вопросов ширмой объективности, указав, что дело художника описать то, что и как он видел, не входя в существо философии, развивае­мой героями рассказа, а что «все знают и все понимают только дураки и шарлатаны». Это и естественно: его спра­шивали о самых для него интимных вещах, о холодности, которую он в ту пору осознавал, которую объективировал и с которою, как с «ненормальностью», таким путем бо­ролся. Впоследствии он был уже осторожнее и, касаясь проблемы холодного человека, Чехов зашифровывал свои мысли так тщательно и одевал их в такую броню объектив­ности, что ему уже нетрудно было отмахнуться от нескром­ных домогательств приятелей, когда у них являлось иску­шение его исповедывать.

Из кн.: Дерман А. Б. Творческий портрет Чехова. М., 1929. С. 174-178.

  

 

 

«ОПРАВДАНИЕ И ОБЛИЧЕНИЕ ПЕССИМИЗМА»
(Г.П. Бердников)

<...> Чехов не случайно признавался, что он учится писать «рассуждения». Рассуждения на этот раз составили глав­ное содержание произведения. Вместе с тем именно рас­суждения определили и его слабые стороны, причем на­столько серьезные, что позже Чехов не счел возможным включить «Огни» в собрание сочинений.

Начать с того, что рассуждения эти содержат в себе, казалось бы, явные противоречия. В самом деле, почему Ананьев, с одной стороны, доказывает пагубность песси­мизма, а с другой — называет его вершиной человеческой мысли?

В высшей степени странной кажется и попытка снять это противоречие, разграничив пессимизм на два разря­да — эгоистический пессимизм молодого, незрелого ума и альтруистический — старческий. Такое деление остается в повести никак и ничем не обоснованным. Ну, а как понять, почему сетование знакомого Ананьеву старика по поводу того, что замечательные мастера, работу которых он наблюдает, когда-нибудь умрут, является проявлением пессимистического мировоззрения? В конечном же счете вырисовывается главное противоречие. С одной стороны, в повести делается попытка как-то оправдать пессимизм в его какой-то особой, якобы не только не вредной, но даже человеколюбивой разновидности, с другой — здесь же дается уничтожающая и всесторонняя критика песси­мистического мировоззрения.

Ананьев чрезвычайно убежденно критикует пессимизм. При этом трудно отрешиться от впечатления, что словам Ананьева горячо сочувствует и автор. Инженер доказывает, что пессимизм несовместим с прогрессом, Чехов же говорил о себе, что он с детства уверовал в прогресс; пессимизм, по мнению Ананьева, враждебен и науке, и вновь это один из решающих аргументов для Чехова, всегда относившегося к науке с глубочайшим уважением, считавшего, что развитие научных знаний есть основа прогресса.

Ананьев указывает так же, как мы помним, что все эти «высокие» пессимистические мысли легко уживаются с самой низкой прозой, доказательством чему и служит рассказанная им история с Кисочкой. И опять-таки Че­хов, вкладывая этот рассказ в уста инженера, действи­тельно убеждает читателя — в отношении этой беззащит­ной женщины было «совершено зло, равносильное убий­ству».

Выясняется, следовательно, еще одно, теперь уже ме­тодологическое противоречие. С одной стороны, авторский тезис «ничего не разберешь на этом свете», его уверения, что не дело писателя «решать вопросы» или быть судьею своих персонажей и того, о чем они говорят; с другой — явная обличительная тенденция, стремление к определен­ным, недвусмысленным оценкам.

В чем же причина этой противоречивости «Огней»? <...> Проблема пессимизма, к кото­рой обратился Чехов, была острой социальной и поли­тической проблемой. Чехов попытался рассмотреть ее с философской точки зрения, однако он не мог никуда уйти и не ушел от этой ее реальной политической ост­роты.

Прежде всего, писатель не удержался в рамках философски-умозрительного подхода к вопросу. Пессимизм оказался для него важной этической проблемой и в этом плане был подвергнут суровому осуждению. Тут-то Че­хов и столкнулся воочию с реальной сложностью этого явления.

Сложность состояла в том, что по вопросу о песси­мизме в общественной и политической борьбе восьмидеся­тых годов произошло резкое размежевание сил. Песси­мизм оказался на вооружении того круга народнической и близкой народничеству интеллигенции, которая не шла на открытый политический компромисс и считала своим дол­гом доступными средствами демонстрировать неприятие существующего строя <...> Нет поэтому ничего удивительного, что против пессимизма в его са­мых различных проявлениях ополчились реакционеры различных мастей, усматривавшие в пессимистических суждениях отголоски «опасных мечтаний». В эту борьбу втягивалась и литература, причем и здесь намечалась та же расстановка сил. «Образ человека, больного “миро­вой скорбью”,— свидетельствует Г. А. Бялый,— не вос­принимался иначе, как образ революционера»[1], вызывая в связи с этим ожесточенные нападки со стороны пра­вого лагеря.

Такова была та общественно-политическая ситуация, с которой неизбежно должен был столкнуться Чехов, верша свой суд над пессимистическим мировоззрением. Теперь становятся понятными те странные, казалось бы, оговорки, к которым прибегает Ананьев. Его рассужде­ния о том, что пессимизм может быть и альтруисти­ческим, что он вершина человеческой мысли, есть не что иное, как своеобразная дань указанной традиции.

<...> Просветительским взглядам Чехова был чужд песси­мизм во всех его проявлениях. Вспомним, что и за «Ива­нова» Чехов взялся с тем, чтобы «суммировать все то, что доселе писалось о ноющих и тоскующих людях, и своим «Ивановым» положить предел этим писаньям». В «Огнях» писатель нашел тот подход к проблеме пессимизма, который снимал с нее современные политические напластования и позволял объективно оце­нить пессимизм с просветительских позиций. Однако Че­хову явно не хватает еще решительности и убежденности открыто и последовательно отстаивать свою точку зре­ния. Ярче всего эта непоследовательность и проявилась в заключительных словах рассказчика.

Таким образом, странные на первый взгляд противо­речия этого произведения имеют и свою логику, и свое объяснение. Однако эти объяснения ничего не меняют в общей его оценке. Попытки Чехова оправдать «альтруи­стический пессимизм» оказались весьма неубедительными, серьезно снизили остроту обличения пессимистического мировоззрения. В свою очередь, эти просчеты породили чисто художественные недостатки произведения. Все фи­гуры, и прежде всего фигура рассказчика, выглядят явно сочиненными, в прямом соответствии с тезисами веду­щегося в произведении диспута. Как прямая иллюстра­ция к одному из этих тезисов приводится и основная художественная часть повести — вставная новелла, рас­сказанная Ананьевым. В результате и она выходит обна­женно моралистической и плоской.

«Огни» — очевидная творческая неудача Чехова. Об­ращение к новым темам, стремление активно вмешаться в идеологические споры современников оказалось делом весьма сложным и трудным.

Из кн.: Бердников Г.П. А.П. Чехов. Идейные и творческие искания. М., 1961. (Цит. по: То же, 3-е изд. М., 1984. С. 124-127).

 

 

  

«ЦЕННОСТЬ ЛИЧНОГО ОПЫТА»
(В.Я. Линков)

<...> Причины необдуманного, нетворческого жизненного поведения могут быть различны. У чеховского героя-интеллигента это, как правило, происходит из-за бессознательной уверенности, что ему все известно и понятно. Такая самоуверенность притупляет нравственное чувство и способность к творческому самостоятельному поступку в неожиданной ситуации. Воздействие всякого рода поучений для таких людей может свестись только к приобретению ими лишней догмы, которая усилит их нравственную глухоту. Однако поколебать их прочно сложившиеся догматические представления о себе и об окружающем мире Чехову было необычайно важно.

Этой проблеме и посвящены «Огни». Она определила и построение повести.

Кажущаяся неотобранность деталей и отсутствие единого настроения на самом деле образуют в повести глубоко продуманную художественную систему, призванную выразить сложность действительности, заставить читателя почувствовать непознанное окружающее, которое требует его личного самостоятельного решения.

Автор воссоздает действительность, воспринимаемую человеком, который только пытается разобраться в том, что видит. Он еще не знает, что важно, а что нет. А это можно определить, лишь осмыслив окружающее. И нервная собака Азорка, и пейзаж стройки, в которой трудно разобраться случайному человеку – рассказчику, – все это создает атмосферу неразберихи, хаоса. Некоторые детали наполняются символическим смыслом: «Я был на линии железной дороги, которая еще только строилась. Высокая, наполовину готовая насыпь, кучи песку, глины и щебня, бараки, ямы, разбросанные кое-где тачки, плоские возвышения над землянками, в которых жили рабочие, – весь этот ералаш, выкрашенный потемками в один цвет», - формулирует свою мысль Ананьев. Очень близко к ней положение, высказанное фон Штенбергом: «Надо быть очень наивным, чтобы верить и придавать решающее значение человеческой речи и логике. Словами можно доказать и опровергнуть все что угодно...» Рассказчик, не встав на сторону ни одного из спорящих, выразил свое отношение к проблеме так: «Ничего не разберешь на этом свете!»

Как видим, все три персонажа высказали мысли хотя и не тождественные, но имеющие нечто общее. Точка зрения автора не совпадает полностью с мыслью ни одного из героев и не противопоставляет их друг другу, а объединяет в одну наиболее полную и богатую идею. Чехов пытается убедить читателя в ценности личного опыта, который не может заменить никакое теоретическое знание, в том числе почерпнутое из искусства. Только благодаря собственному опыту человек может обрести убеждения, делающие его самостоятельной личностью…

В «Огнях» Чехов сказал новое слово в русской литературе, однако оно не прозвучало достаточно веско и убедительно. Недаром ему пришлось в письмах к друзьям подробно разъяснять замысел повести. Можно предположить, что основной причиной, по которой не была услышана и оценена по достоинству мысль «Огней», стала несоотнесенность ее с традициями: она не обрела масштаба, не существующего вне сравнения <...>.

Из кн.: Линков В.Я. Скептицизм и вера Чехова. М., 1995. С. 16-23.

 

 

  

«ЧЕЛОВЕК ВО ТЬМЕ»
(П.Н. Долженков)

<...> В 1888 году молодой еще писатель пишет повесть, насквозь пронизанную гносеологической тематикой, – повесть «Огни», заканчивающуюся выво­дом рассказчика: «Ничего не разберешь на этом свете!»

Многие современники Чехова восприняли последнюю строчку произведения как авторский конечный вывод в повести и не приняли его, поскольку «дело писателя именно разобраться», как писал Чехову И. Л. Леонтьев (Щеглов) в письме от 29 мая 1888 г. В советский период литературоведы, не приемля вывод сам по себе, предпринимали попытки объяснить появление произведения с подобным выводом или не считали конечное утверждение повести авторским утверждением, или интерпретировали его так, что заключительная фраза теряла свой агностический смысл. <...>

Для нашей цели – доказательства агностической позиции Чехова в по­вести «Огни» – казалось бы, довольно процитировать высказывания писа­теля о повести в письмах: «Пишущим людям, особливо художникам, пора ужесознаться, что на этом свете ничего не разберешь, как когда-то созна­вался Сократ и как сознавался Вольтер <...> Если же художник, которому толпаверит, решится заявить, что он ничего не понимает из того, что видит,то уж это одно составит большое знание в области мысли и большой шаг вперед». <...> «Не дело психолога делать вид, что он понимает то, чегоне понимает никто. Мы не будем шарлатанить и станем заявлять, что на этом свете ничего не разберешь. Всё знают и всё понимают только дураки и шарлатаны». Совершенно очевидно, что в приведенных высказываниях Чехов отстаивает конечный вывод повести каксвой, авторский. При этом не существует каких-либо высказываний писателя, опираясь на которые можно было бы предположить что-либо иное.

Но для того, чтобы окончательно разрешить спор, порожденный «Огнями», необходимо детально проанализировать повесть.

Один из главных героев инженер Ананьев, отвергая пессимизм, объясняет причины увлечения современной молодежи пессимизмом, предлагает логические доводы против него, противопоставляет ему другое мировоззрение, в основном косвенно, и в доказательство своей правоты рассказывает историю из личной жизни, которая заставила его изменить свое мировоззрение и осудить пессимизм. Почему же ни аргументы, ни рассказанная история не подействовали на слушателя, студента Штенберга, хотя Ананьев говорил убедительно, логично, образ мыслей его привле­кателен? <...>

По Штенбергу, Ананьев ничего не доказал и не объяснил. Прав ли Штенберг? Ананьев объясняет причины повального увлечения моло­дежи философией пессимизма. По его мнению, в молодой, неопытный, не обремененный знаниями, «системой», физиологически алчущий работы мозг случайно западает извне красивая, сочная мысль о бесцельной жизни и загробных потемках, покоряя себе всего человека, который начинает мнить себя мыслителем.

<...> Другое место из рассказа Ананьева заставляет нас задуматься над тем, что русский человек в силу самих условий своей жизни должен быть, по крайней мере, предрасполо­жен к пессимистическим мыслям и настроениям. Мы имеем в виду слова инженера об ощущении страшного одиночества, гордом, демоническом, доступном «только русским людям, у которых мысли и ощущения так же широки, безграничны и суровы, как их равнины, леса, снега». «А рядом с этим ощущением мысли о бесцельности жизни, о смерти, о загробных потемках...». Эти рассуждения Ананьева лежат в русле идей географического детерминизма, идей, одним из крупнейших представите­лей которых в XIX веке был позитивист Г.Т. Бокль, фамилия которого так часто встречается в произведениях и письмах писателя. <...>

Молодой пессимист, студент Штенберг, описывается так: «Говорил и двигался он мало, <...> движения и голос его также были покойны и плавны, <...> загорелое, слегка насмешливое, задумчивое лицо, его гля­девшие немного исподлобья глаза и вся фигура выражали душевное за­тишье, мозговую лень». Здесь мы вправе предполагать, что его мировоззрение отчасти предопределено его психофизическими качества­ми, ведущими к нежеланию активно участвовать в жизни физически и духовно. Вероятность этого предположения увеличится, если вспомнить, что в «Палате № 6» Громов говорит, что философия Рагина, которая, как и личные качества самого Рагина, напоминают философию и личность Штенберга, – философия, очень удобная для «русского лежебоки».

Итак, Чехов указывает на возможность иных причин, кроме данных в объяснении Ананьева, которые могут привести человека к пессимистиче­скому мировоззрению. При этом невозможно сказать, какая из указанных причин верна, до какой степени она верна, и для какого количества случа­ев верна. В повести мы сталкиваемся с ситуацией неопределенности, в которой предлагаются возможные ответы на поставленный вопрос, и при этом каждый из ответов (как и их полная или неполная сумма) неизвестно как соотносится с действительностью. Утверждения героя оказываются всего лишь возможной версией.

Предположительный характер человеческих знаний о мире – первая черта чеховской художественной гносеологии, которую мы выделяем; она соотносима с представлениями о гипотетическом характере наших знаний в позитивизме.

Пространство, с которым мы сталкиваемся в «Огнях», это прежде все­го огромное, безграничное пространство: бесконечное море, бескрайняя равнина, громадное небо. Мир громаден, несоизмерим с человеческой жизнью и с точки зрения времени. В повести есть и такой образ: «велича­вое, бесконечное и неприветливое» море и небо и лишь на горизонте уз­кая полоска дыма от парохода – одинокого, крохотного пятачка, на котором сгрудились люди, посреди бескрайних просторов. Это простран­ство, громадность мира служат фоном для героев, пытающихся судить о нем, создающих концепции, относящиеся ко всем людям и ко всему миру. Этот фон подчеркивает, сколь многого герои повести не видели, не знают, никогда не увидят и не узнают и даже узнать не в состоянии. Герои этого произведения судят о людях и мире на основании знания лишь крохотно­го кусочка этого мира и более или менее близкого знакомства с сотней-другой людей. <...>

В связи с вышеописанным образом: громадный мир – «маленький» че­ловек, пытающийся судить о нем, – возникает одна из важнейших про­блем в повести: проблема правомерности распространения суждения, сделанного на основе изучения нескольких явлений, на остальные явления этого же рода, то есть проблема обобщающего суждения, проблема ин­дукции. Именно из неразрешимости для Чехова этой проблемы прежде всего следует гипотетичность человеческих знаний о мире. <...>

«Маленький» человек посреди громадного и неведомого ему мира, пытающийся судить об этом мире, разобраться в нем, – основная ситуация повести. Она отражена и на символическом уровне – в образе огней во тьме. Что такое огоньки в ночи вдоль строящейся железной дороги? Пре­жде всего – это огни бараков, в которых живут люди. Люди живут во тьме, посреди бескрайнего мира, и все, что они видят, – лишь крохотный кусочек жизни, освещаемый огнем их бараков, на основании знания этого крохотного кусочка мира люди и пытаются судить обо всем мире и обо всех людях. Также и человеческие мысли – огоньки во тьме, неспособные рассеять тьму жизни. В повести есть и эпизоды, в которых мы видим че­ловека во тьме: едва ли не большая часть истории, рассказанной Ананье­вым, происходит почти в полной темноте.

<...> Если выстроить в хронологическом порядке все так или иначе введен­ные в ткань произведения исторические и легендарные имена и эпохи, то окажется, что в повести пунктирно обозначена история человечества: рождение мира из Хаоса, Юпитер, библейская история, Христос, Гамлет, Отелло, Петр I, Кант, Гегель, Пушкин, Шопенгауэр, Дарвин. Рождающая­ся из хаоса железная дорога (мы не знаем, откуда и куда она ведет, и это усиливает ее символическое значение), сквозь хаос прокладывающая свой путь, начинает приобретать символический смысл исторического пути человечества. Героям повести огни вдоль железной дороги также навева­ют воспоминания о давно минувшем, о чем-то вроде лагеря амалекитян или филистимлян, и в их сознании железная дорога ассоциируется с пройденным человечеством путем. Ассоциация очевидна: сквозь хаос, посреди хаоса, во тьме человечество прокладывает свой путь к неведомой цели, не только отдельный человек живет во тьме, но и человечество в целом прокладывает свой путь «ощупью» посреди тьмы.

Итак, основная символическая ситуация повести – человек во тьме, посреди громадного, неведомого ему мира.

Мотив «человек во тьме» част у Чехова в период написания «Огней». В набросках к пьесе о Соломоне главный герой говорит о том ужасе, ко­торый он испытывает перед ночью жизни, перед своим непостижимым бытием. Неведомость жизни опять предстает в образе жизни, укутанной тьмой. <...>

Этот агностический образ был популярен, поэтому Чехов не мог не отдавать себе отчета в том, как именно воспримут его читатели произве­дение с таким центральным символическим образом. Это серьезный до­вод в пользу того, что в «Огнях» автор утверждает агностицизм. <...>

Из кн.: Долженков П. Н. Чехов и позитивизм. Изд. 2-е, испр. и доп. - М.: Скорпион, 2003. - С. 10-18.

 

[1] Г. А. Бялый. В. М. Гаршин и литературная борьба восьми­десятых годов. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1937. - с. 109. 

 

© 2009-2015 Минкультуры России