Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

Первая публикация – в сборнике «Памяти В.М. Гаршина». СПб., 1889.

    

ПИСЬМА

    

ЧЕХОВ – А.С. СУВОРИНУ
11 ноября 1888 г.

<...> В этом рассказе я сказал свое, никому не нужное мнение о таких редких людях, как Гаршин.

   

Д.В. ГРИГОРОВИЧ - А.П. ЧЕХОВУ
27 декабря 1888 г. Петербург

<...> Поговорим лучше о повести вашей: «Припадок» <…> Мнение мое диаметрально противоположно мнению лиц, возмущающихся цинизмом мотива, и тех также, которые находят, что припадок главного лица ничем не мотивирован в начале рассказа. Первое обвинение – сущий вздор; хуже того: сквозь него просвечивает лицемерие, которое теперь начинает быть в моде. «Невский проспект» Гоголя, где быт дома разврата обрисован гораздо подробнее, никого не возмущал даже в то время, когда такие сюжеты считались немыслимы в литературе не только у нас, но и во Франции. 2-е обвинение объясняется небрежностью читателя, который <…> только перелистывает книгу, следя за сюжетом и не давая себе труда вникнуть в суть дела; или же просто недостатком литературного чутья. С первых же страниц видно, что Васильев в высшей степени нервная болезненная натура <…> Несправедливо мне кажется останавливаться только на Васильеве и сваливать на его голову все неудовольствия; главное лицо здесь вовсе не он; не в нем кристаллизуется вся суть дела; оно, главным образом, в высоком человеческом чувстве, которое от начала до конца повести всё в ней освещает и всё оправдывает; меня, по крайней мере, чувство это преследовало всё время и хватало за душу. Вечер с сумрачным небом, только что выпавшим и падающим мокрым снегом – выбран необыкновенно счастливо; он служит как бы аккордом меланхолическому настроению, разлитому в повести, и поддерживает его от начала до конца. Впечатления природы переданы у Вас с большим ещё мастерством, чем в других Ваших рассказах <...>

   

ИЗ ПИСЕМ ЧИТАТЕЛЕЙ

<...> Вашими произведениями, Антон Павлович, Вы избавляете меня от чувства одиночества. Часто в Ваших героях узнавал себя, свои настроения и мысли…вы человек необычайно хороший: не может человек, написавший такие как ваши рассказы, не быть необычайно хорошим человеком. (Я говорю про такие рассказы как «Ванька», «Припадок», «Тоска», «Володя»).

И.А. Сабанеев, конец 1880-х гг.

       

«БОЛЬ СЕРДЦА»
(А.Б. Дерман)

<...> К тому же году, что и «Огни», относится рассказ «Припа­док», в котором к той же цели, к осознанию своего «я», Чехов идет в диаметрально-противоположном напра­влении: здесь он изучает себя, изучая своего духов­ного антипода в отношении интересующей нас черты. «В этом рассказе, — писал Чехов Суворину, — я сказал свое, никому не нужное мнение о таких редких людях, как Гаршин».

Гаршин представлен в«Припадке» фигурой студента Васильева. Если Чехов с такой точной определенностью заявляет, что «Припадок» - это рассказ о Гаршине, то, стало быть, понимать это надо так, что он наделил своего героя самыми существенными чертами (или самой существенной чертой) личности Гаршина. Никаких внешних или биографических сближений между главным героем рассказа Васильевым и Гаршиным в «Припадке» мы не находим, — речь идет об их духовном сходстве. В чем же оно выра­жается?

Не подлежит сомнению, что в той гипертрофированной отзывчивости, какая отличала Гаршина и которой Чехов определил характер Васильева. <...> Гаршин <...> и Чехов — оба они были натуры дисгармонические, но полярные, и свою холод­ность Чехов яснее мог разглядеть и во всей полноте осо­знать, объективируя ее путем изображения гаршинского особого таланта — человеческого, т.е. в зеркале дисгармонии противоположной своей, в гипертрофированной отзывчивости гаршинского сердца. Эту боль сердца Че­хов продемонстрировал в «Припадке» на отношении Ва­сильева к проституции. Он мог бы легко это сделать и в применении к другой области <...>

При этом конечно, надо помнить, что изображение че­ловеческой холодности, будучи процессом глубоко-личным для Чехова, отнюдь в то же время не предопределяло того или иного конкретного воплощения этой черты. Тут могли быть и были разнообразнейшие варианты такого рода во­площений: в одних случаях — близкие, как в «Огнях», к тем или иным внешним сторонам биографии или личности Чехова, в других случаях даже противоположные, как в «Припадке», в-третьих, — весь антураж рассказа, лич­ность и черты героев могли совершенно ни в чем не на­поминать Чехова и обстановку его жизни. Как известно, Гоголь, сознававший в себе черту «хлестаковщины», ничем не походил на Хлестакова ни в смысле внешних черт, ни в смысле похождений, в которых раскрывалась «хлестаковская» природа его героя, хотя одним из стимулов для со­здания последнего как раз и служило стремление автора объективировать свою «хлестаковщину». Точно так же и Чехов разглядывал свою холодность в самых различных воплощениях, порой награждая ею таких своих героев, ко­торые во всем решительно, кроме холодности, являлись полной его противоположностью. <...>

Из кн.: Дерман А.Б. Творческий портрет Чехова. М., 1929. С. 178-179.

     

«НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ ГОТОВЫХ ОЦЕНОК» 
(В.Б. Катаев)

Развитие событий в рассказе «Припадок» <...> начинается с ситуации «рассказа открытия»: «казалось» — «оказалось». Прежде герой рассказа, студент Васильев, «падших женщин знал только понаслышке и из книг». После посещения домов С-ва переулка ему стало ясно, что его прежнее пред­ставление «не имеет ничего общего с тем, что он теперь видит», что «дело гораздо хуже, чем можно было ду­мать».

Крах прежнего представления, иллюзии — лейтмотив первых главок рассказа (I—IV). Против своих ожида­ний, в женщинах из публичных домов С-ва переулка Васильев находит не сознание греха или вины, не на­дежду на спасение, не стремление вырваться, а тупость, равнодушие и даже довольство. Указаны и источники прежней иллюзии героя: книги и слухи о падших жен­щинах, «где-то и когда-то вычитанная» история о спа­сении падшей женщины чистым и самоотверженным молодым человеком, изображение «этого мира» в театре, в юмористических журналах. Иллюзия чеховского ге­роя — это иллюзия, разделяемая большинством. Это ложное представление, господствующее в обществе. <...> Вновь мы видим: рассказ о социальном явлении (на этот раз о том зле, каким является узаконенная про­ституция) строится Чеховым как рассказ о ложном представлении об этом явлении, об открывшейся человеку истинной его сложности.

Неверно поэтому видеть пафос «Припадка» лишь в разоблачении язвы проституции. Этим пафосом охва­чен герой рассказа, Васильев, но внимание героя рас­сказа и автора устремлено на разные вещи. Чехов пи­шет рассказ не просто о язве проституции, а о том, как человек, столкнувшийся с этим явлением действитель­ности, не может найти правильное представление о нем и правильно «решить вопрос».

Как известно, Л. Толстой увидел в «Припадке» не­логичность в изображении нравственных страданий ге­роя: «…герой должен был употребить, а уж после мучиться». Но в том-то и дело, что сюжет «Припадка» не муки совести, не путь от тьмы к свету и не воскре­сение. Взяв материал, уже разрабатывавшийся Гаршиным, Мопассаном, Толстым и другими писателями, Че­хов сосредоточился на своей теме, которую он прежде решал на ином материале. <...>

Что делает мир «чужим» и «непонятным» для героя рассказа? Чехов вновь анализирует различные виды иллюзий и неверных решений.

Несостоятельными оказываются в «Припадке» имен­но общие, готовые и общепризнанные категории и оценки.

Несчастных женщин С-ва переулка следует спасать — в общем виде это положение не вызывает сом­нения. Но объекты предполагаемого спасения совершен­но равнодушны к попыткам вывести их на разговоры о необходимости спасаться, а в то же время Васильев чувствует, что это «люди, настоящие люди, которые, как везде, оскорбляются, страдают, плачут, просят помощи...».

«Проституция зло или нет?» — «Голубчик, кто ж спо­рит»,— слышит Васильев в ответ. В теории с этим со­гласны все, но никто из знакомых Васильеву мужчин не отказывается от посещения домов С-ва переулка.

Общая оценка Васильевым его приятелей — «рабовладельцы! мясники!» (в первоначальном варианте рас­сказа), «убийцы!» (в окончательном тексте) — как буд­то верна. Но конкретное поведение одного из этих прия­телей, Егора Рыбникова, который вступается за оскорб­ленную женщину, выглядит более нравственным, чем поведение того же Васильева, который «пал духом, стру­сил, как мальчик», хотя перед этим испытал «острое чувство жалости и злобы на обидчика».

Конкретные проявления зла, как и добра, не подда­ются подведению под общие, шаблонные категории, которыми пробует оперировать герой. Это более всего делает «вопрос» сложным и непонятным для Васильева, заставляет его менять оценки, например, отношение к приятелям, и в конце концов все более запутываться в сложности «вопроса».

В «Припадке» еще отчетливее, чем в «Неприятности», проблема осознания действительности связана с проб­лемой поступка, действия, вытекающего из такого осо­знания. Бессилие «сориентироваться» в вопросе ведет к бессилию в выборе действия для его решения.

<...> Бессилие разобраться в жизненном воп­росе показано как причина мучительной душевной боли, припадка и едва не совершившегося самоубийства. Ге­рой проведен от состояния экстаза, вдохновения, «когда ему казалось, что вопрос решен»,— к усталости, отчая­нию из-за своего бессилия, сознанию своего ничтожест­ва и в конце концов к ни с чем не сравнимой боли. Чехов дал в «Припадке» свою, медицинскую и худо­жественную версию того, почему мог покончить с собой человек типа Гаршина. Его герой едва не бросился вниз головой с моста «не из отвращения к жизни, не ради самоубийства, а чтобы хотя ушибиться и одною болью отвлечь другую».

Студент-юрист Васильев, инженер Ананьев, студент-строитель Штенберг, врач Овчинников, помещик Ива­нов — все эти герои произведений 1888 года принадле­жат к одному и тому же типу людей, который больше всего интересовал Чехова на всем протяжении его твор­чества. Лучшую характеристику своих героев и автор­ского отношения к ним Чехов дал в письме, в котором он пытался растолковать Суворину, а через него режис­серу и актерам Александринского театра смысл своей пьесы «Иванов».

Прежде всего (и понять это труднее всего было дея­телям театра, критике и публике, а в самой пьесе — таким персонажам, как доктор Львов, Сарра, Саша) Чехов подчеркивал, что он создавал своих героев не как объект восхваления или осуждения, не как положитель­ный или отрицательный пример, не как «подлецов» или «великих людей». Герои Чехова, по убеждению самого писателя, не воплощение «предвзятых идей», а «резуль­тат наблюдения и изучения жизни». Из этого следует, что высказывания и поступки героя лишь симп­томы взаимодействия между его натурой и той жизнен­ной ситуацией, в которой он оказался, а не манифеста­ции авторских представлений о должном и недолжном.

<...> Для Чехова в первую очередь важно проследить, как герой с подобными потенциаль­ными чертами приходит к той главной перемене в своем восприятии и отношении к жизни, которая происходит незаметно для него самого и для окружающих и кото­рая определяет затем судьбу героя.

Событие, о котором Чехов писал в драме (а также в рассказах), — переход человека из одного мировоз­зренческого состояния в другое. Эти два этапа в жизни героя писатель обозначает как «возбуждение», а за­тем — «утомление». Первый этап <...>: герой для ориентировки в ми­ре и для линии своего поведения в нем избирает опре­деленные готовые формы, общие идеи, будучи убежден в их правильности. Он «воюет со злом, рукоплещет добру», готов преобразовать все вокруг себя — ив со­циальной, гражданской сфере, и в экономике, и в про­свещении, и в личных отношениях и т. д. и т. д.; за все он берется с восторгом. <...> Второй, неизбежный и естественный, с точки зрения автора, этап: прежняя система ориентации и поведения кажется герою ложной, он от нее отказывается, «готов уже отрицать» все, что вчера утверждал. Ситуация са­мая распространенная в произведениях Чехова. При этом сам герой «не понимает, что с ним делается и про­изошло», окружающие также его не понимают. <...> Жизни же нет никакого дела до перемены, происшедшей с героем, она постоян­но «предъявляет к нему свои законные требования», и он «должен решать вопросы». Но герой, каков он есть, не решает вопросов, а падает под их тяжестью. Иванов и Васильев, конечно, не повторяют один дру­гого, и у Васильева есть качество, ставящее его выше просто «хорошего человека» Иванова,— это его необы­чайная чуткость к чужой боли. Но в главных чертах это представитель того же типа среднего человека. И переход от «возбуждения» к «утомлению», который в «Иванове» показан как событие всей жизни, в «При­падке» изображен в ином временном масштабе, как событие одних суток из жизни героя.

Важно отметить другое. Чехов бьет безжалостно и без промаха как по общим заблуждениям, иллюзиям общества, так и по слабостям благородной, но кратко­временной вспышки «протеста» «хорошего человека», не способной ни на йоту поколебать зло и кончающейся плачевно для самого протестующего. И нет ничего оши­бочнее при толковании чеховских произведений, чем ставить автору в заслугу его симпатию к таким героям, как Васильев или Иванов (хотя симпатия эта несомнен­на), или сводить смысл произведения к противопостав­лению достоинств главного героя (они также очевидны) недостаткам или порокам других персонажей. Интерпре­тировать таким образом авторские намерения в «При­падке» — значит проходить мимо того, что составляет главную силу рассказа, выхватывать из глубочайшего хода авторской мысли лишь одно ее, начальное, звено. Трезвость и беспощадность исследователя, а не умиле­ние или жаркое единодушие определяет авторское от­ношение к героям такого типа, как Васильев, которых будет еще немало в чеховских произведениях, вплоть до последних рассказов и пьес.

<...> Вновь мы видим: как и в «Огнях» и «Неприятности», автор не предлагает своего решения «вопроса», который не решен в самой действительности, свою задачу он огра­ничивает тем, чтобы показать, как герой бьется над вопросом и терпит неудачу и сколь неприемлемы изве­стные и общепризнанные решения. Но окончательный итог «Припадка» не сводится к указанию на еще одно поражение в попытке «сориентироваться».

«Ничего не разберешь на этом свете» — таким мог бы стать вывод и из неудавшейся попытки Васильева «разобраться», «решить вопрос». Но автору не менее важно сказать, что сам «вопрос» остается, и равноду­шие к нему равно слепоте. На необходимость искать ре­шение «вопроса» указывает весь строй рассказа — не только картины увиденного в С-м переулке и размыш­ления героя по их поводу, но и описание того, что не замечается никем («Как может снег падать в этот пере­улок!»).

И далее: как бы ни были очевидны неумение и неудача людей типа Васильева «решить вопрос», не мо­жет не быть таких вот попыток «разобрать что-то», неистребимо вечное стремление хороших и честных лю­дей бросать вызов злу, хотя бы силы были несоизмеримы и попытки были заведомо обречены на неудачу. <...>

Из кн.: Катаев В.Б. Проза Чехова. Проблемы интерпретации. М., 1979.С.76-89.

 

© 2009-2015 Минкультуры России