Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

Первая публикация – журнал «Артист». 1894. № 1.

 

 

 

   

М.П. ЧЕХОВ

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

 

<...> В Мелихове у Антона Павловича, вероятно от переутомления, расходились нервы – он почти совсем не спал. Стоило ему только начать забываться сном, как его «дергало». Он вдруг в ужасе пробуждался, какая-то странная сила подбрасывала его на постели, внутри у него что-то обрывалось «с корнем», он вскакивал и уже долго не мог уснуть. Но, как бы ни было, приезд Лики и Потапенко сильно развлекал его. С Потапенко у него было очень много общих литературных интересов, не говоря уже о том, что, кажется, и сам Потапенко в ту пору переживал самые красивые свои дни. Потапенко пел, играл на скрипке, острил, и с ним действительно было весело.

Обыкновенно случалось так, что когда он и Лика приезжали в Мелихово, то Лика садилась за рояль и начинала петь входившую тогда в моду «Валахскую легенду» Брага.<...>

Антон Павлович находил в этом романсе что-то мистическое, полное красивого романтизма. Я упоминаю об этом потому, что этот романс имел большое отношение к происхождению его рассказа «Черный монах».

Как-то раз, когда в летний тихий безоблачный вечер солнце красным громадным кругом приближалось к горизонту, мы сидели у ворот, выходивших в поле, и кто-то из нас поднял вопрос, почему, когда солнце садится, оно бывает краснее и гораздо больших размеров, чем днем? После долгих дебатов решили, что в таком моменте солнце уже всегда находится под горизонтом, но так как воздух представляет собой для него то же, что и стеклянная призма для свечи, то, преломляясь сквозь призму воздуха, солнце становится для нас видимым из-под горизонта <...> Заговорили затем о мираже, о преломлении лучей солнца через воздух и так далее, и в результате возник вопрос: может ли и самый мираж преломиться в воздухе и дать от себя второй мираж? Очевидно, может. А этот второй мираж может дать собою третий мираж, третий – четвертый и так далее, до бесконечности. Следовательно, возможно, что сейчас по вселенной гуляют те миражи, в которых отразились местность и даже люди и животные еще тысячи лет назад. Не на этом ли основаны привидения? <...>

Обедали в Мелихове в двенадцать часов. Бывали дни, когда весь дом погружался в послеобеденный сон. Сижу я как-то после обеда у самого дома на лавочке и вдруг выбегает брат Антон и как-то странно начинает ходить и тереть себе лоб и глаза. Мы все уже привыкли к его «дерганьям» во сне, и я понял так, что это его «дернуло» и он выскочил в сад, не успев еще хорошенько прийти в себя.

- Что, опять дернуло? – спросил я.

– Нет, - ответил он. – Я видел страшный сон. Мне приснился черный монах.

Впечатление черного монаха было настолько сильное, что брат Антон еще долго не мог успокоиться и долго потом говорил о монахе, пока, наконец, не написал о нем свой известный рассказ.

Из кн.: Чехов М.П. Вокруг Чехова. М.: Academia, 1933. (Цит. по: Чехов М.П. Вокруг Чехова. М., 1980. С. 192-194).

 

 

 

   

ПО ГОРЯЧИМ СЛЕДАМ

<...> Рассказ Антона Чехова «Черный монах». Когда я его читал (правда, поздно вечером), у меня, как говорится, мороз подирал по коже.<...> Очень сильная и оригинальная вещь. Помимо обыч­ных, чисто художественных блесток, свойственных замечательному таланту г. Чехова, — вся вещь про­никнута красивой благородной идеей.

Из ст.: Немирович-Данченко В.И. Дневник журналиста // Новости дня. 1894. 22 января. (Цит. по: Флемминг, с. 389).

 

 

<...> Рассказ «Черный монах» заключает в себе весьма инте­ресное изображение процесса помешательства одного молодого ученого магистра, Андрея Васильевича Коврина. <...> Нужно ли и говорить о том, какое удручающее впечатление производит на читателя весь этот рассказ, хотя, сказать по правде, никакой идеи, никакого вывода читатель из всего этого не выносит. Перед нами просто-попросту интересная психиатрическая демонстрация, и мы имеем основание верить ей, так как г. Чехов, как известно, человек компетентный в медицине.

Из ст.: Скабичевский А.М. «Черный монах», рассказ Антона Чехова («Артист», № 1) // Новости и Биржевая газета. 1894. 17 февраля. (Цит. по: Флемминг, с. 513).

 

 

 

   

«КОВРИН – СОВРЕМЕННЫЙ ПОПРИЩИН»
(Ю.Н. Говоруха-Отрок)

<...> [Чехов] написал новый рассказ, озаглавленный «Черный монах» и во многих отношениях интересный рассказ. Рассказ наполовину фантастический. В этом роде, если не ошибаюсь, Чехов пробует себя в первый раз и, к сожалению, неудачно. В повести изображен галлюционист, психически расстроенный человек, магистр Андрей Васильевич Коврин. <...>

Рассказ г. Чехова имел бы очень большое значение, если бы он взял дело немного иначе. Как я сказал выше, фантастическая часть рассказа ему не удалась. <...> Скажут, у г. Чехова описана только галлюцинация. Но ведь и в галлюцинации есть нечто таинственное и неразгаданное. Словом, нельзя отделять ее от факта. И, описывая галлюцинацию, надо проникнуться настроением галлюцинанта, — и тогда только это будет производить неотразимое впечатление. Так описана галлюцинация Ивана Карамазова у Достоевского. <...>

В рассказе г. Чехова в галлюцинации нет никакой необходимости. Могло случиться так, что маленький человек с ущемленным самолюбием дошел до бреда и галлюцинации, но могло быть и не так. Но без бреда, без болезни, без галлюцинации маленький человек с ущемленным самолюбием — этот характернейший человек нашего времени — мог выразиться гораздо яснее. Ведь Коврин г. Чехова — это тот же Поприщин, только Поприщин, пропитанный духом современности.<...>

Гоголевский Поприщин не мог найти иного выхода, кроме сумасшествия <...> Всегда найдутся Тани, готовые признать современ­ного Поприщина за «гения» и «необыкновенного человека», каким признала Таня в рассказе г. Чехова своего «магистра». Вот уже какой большой шанс имеет современный Поприщин. Но, кроме того, найдутся другие Поприщины, такие же магистры, готовые признать своего собрата Поприщина «гением» и «необык­новенным человеком», а его компиляции «высоко ценными научными работами», лишь бы и он, со своей стороны, признал их и их «работы». Таким образом, современному Поприщину незачем сходить с ума. Для поддержания в нем иллюзии в современности есть все, что нужно. <...> И он будет удовлетворен — до конца жизни будет убежден, что он Будда или Шекспир. Вот настоящаятема подобного рассказа, какой задумал написать г. Чехов. Но чтоб обнаружить до несомненной ясности, выставить на всенародные очи это явление, которое в жизни очевидно для всех имеющих очи, чтобы видеть и уши, чтобы слышать — чтобы обнаружить это явление, чтобы запечатлеть его в вечном изображении, нужна и гоголевская гениальность...

Из ст.: Говоруха-Отрок Ю.Н. Современные Поприщины // Московские ведомости. 1894. 3 февраля. (Цит. по: Флемминг, с. 180).

 

 

    

«ДОБРЫЙ ИЛИ ЗЛОЙ ГЕНИЙ?»
(Н.К. Михайловский)

<...> Чрезвычайно любопытны две художественные экскурсии г. Чехова в область психиатрии: «Палата № 6» (1892) и «Черный монах» (1894), хотя собственно психиатрия тут, с позволения сказать, с боку припека или, пожалуй, рамка, в которую автор вставил нечто, не имеющее никакого отношения к психиатрии. В «Палате № 6» мы имеем превосходное описание больничных порядков, в «Черном монахе» – картинное изображение галлюцинации героя рассказа, но и эти больничные порядки, и эта галлюцинация представляют собою не более как обстановку, которая могла бы быть и иною, и дело, очевидно, не в них.

<...> Фигуры жены и тестя героя <...> - это вполне обыкновенные люди со своими слабостями и достоинствами. На Коврина они смотрят как на гения, человека необыкновенного, и в этом, собственно, и состоит их главная роль в рассказе. Но что значит самый рассказ? Каков его смысл? Есть ли это иллюстрация к поговорке: «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», и не следует мешать людям с ума сходить, как говорит доктор Рагин в «Палате № 6»? Пусть, дескать, по крайней мере те больные, которые страдают манией величия, продолжают величаться - в этом счастье, ведь они собой довольны и не знают скорбей и уколов жизни... Или это указание на фатальную мелкость, серость, скудость действительности, которую надо брать так, как она есть, и приспособляться к ней, ибо всякая попытка подняться над нею грозит сумасшествием? Есть ли «черный монах» добрый гений, успокаивающий утомленных людей мечтами и грезами о роли «избранников божиих», благодетелей человечества, или, напротив, злой гений, коварной лестью увлекающий людей в мир болезни, несчастия и горя для окружающих близких и, наконец, смерти? Я не знаю. Но думаю, что как «Палата № 6», так и «Черный монах» знаменуют собою момент некоторого перелома в г. Чехове как писателе, перелома в его отношениях к действительности...

Из ст.: Михайловский Н.К. Кое-что о г-не Чехове // Русское богатство. 1900. № 4. (Цит. по: Михайловский Н.К. Литературная критика. Л., 1989. С. 526-532).

 

 

   

В. Э. МЕЙЕРХОЛЬД — ЧЕХОВУ
Конец декабря 1901 г. Москва

<...> Опять перечитываем вас, Антон Павлович! Опять «Дуэль», «Палата № 6», «Черный монах», «По делам службы»... С этими рассказами связаны воспоминания юности, печальной, но светлой. Опять сдавленные слезы, опять ласки поэзии и трепетное ожидание лучшего будущего... С вами легче жить, потому что вы внушаете веру в лучшее будущее и заставляете терпеть.

Пускай другие меняют свои увлечения художниками, как пиджаки,— тысячи таких, как я, останутся верными вам, Антон Павлович, навсегда.

Я никогда никого не чувствовал так, как чувствую вас.

Вы привыкли к похвалам, вам наскучили такие пись­ма. Пускай. Я вами живу теперь, я должен поблагода­рить вас за поддержку. Крепко жму вашу руку и, если позволите, целую.

Любящий вас Вс. Мейерхольд

 

 

<...> Только мечта и идеал дает цель и смысл жизни, только она делает жизнь радостною и счастливою. Пусть это будет какая угодно мечта, хотя бы и бред сумасшедшего, все-таки она лучше, чем эта гнетущая душу дей­ствительность («Черный монах»). Эта потребность в мечте не­обыкновенно сильна у писателя, неискоренима.

Из ст: Альбов В.П. Два момента в развитии творчества Антона Павловича Чехова (критический очерк) // Мир божий. 1903. № 1. С. 103.

 

 

   

«НЕНОРМАЛЬНА НОРМА, А НЕ ЕЕ НАРУШЕНИЕ»
(Г.А. Бялый)

<...> Все пути, которые перепробовал в начальном периоде своего твор­чества Чехов, предполагают: 1) что писателю известна «настоящая правда» о жизни, неизвестная читателю и, следовательно, миру, и 2) что, значит, в произведении может быть и даже должна быть дана, декларирована и прямо выражена позитивная «норма» жизни и человеческих отношений.

Применив во многих своих произведениях этот принцип в раз­личных его формах, Чехов отходит от него, отказывается от обеих предпосылок, лежащих в его основе.

<...> В связи с этим меняется и взгляд Чехова на роль «нормы». Теперь «норма» мыслится им не как нечто позитивное, прямо декларируемое, а как начало негативное: писатель может чувствовать отклонение от «нормы» и обязан это отклонение показать в своем творчестве; в то же время точным определением «нормы» он может при этом и не обладать.

В 1889 г. Чехов писал Плещееву: «Цель моя — убить сразу двух зайцев: правдиво нарисовать жизнь и кстати показать, насколько эта жизнь уклоняется от нормы. Норма мне не известна, как не известна никому из нас. Все мы знаем, что такое бесчестный поступок, но что такое честь — мы не знаем».

Наконец (и это важнее всего) для Чехова проясняется самый ха­рактер, самая сущность отклонения от «нормы». Это понятие теперь уточняется и бесконечно расширяется у Чехова. Отклонением от нормы он начинает считать не только вопиющие факты социального зла, прямое бесчестие или прямую ложь в отношениях между людьми. Отклонение от нормы может быть микроскопично, едва определимо простым глазом, почти неощутимо, совершенно буднично, — и, тем не менее, оно должно быть отмечено и показано именно как откло­нение от нормы, как её нарушение. <...>

Ненормально такое положение, при котором вольным чело­веком оказывается конокрад[1], а люди, не выходящие за пределы орди­нара, ведут жизнь серую, однообразную, презренную и тошную. Не­нормальной оказывается здесь сама норма жизненных отношений, а не ее нарушение — вот о чем говорит Чехов в этом рассказе, как и во многих других. Ненормально такое состояние мира, когда величие уходит из жизни и остается только в мечтах маниаков, когда экстаз становится уделом психических больных, а психически здоровые люди заболевают болезнью еще более страшной, потому что незаметной — именно ординарностью. Это тема «Черного монаха». Когда Коврин был болен и видел галлюцинации, он был возвышен, возбужден, ори­гинален и счастлив. Он верил в себя, в свою науку, в свою необык­новенность, он был готов отдать все идее и «умереть для общего блага». Когда же он выздоровел, он стал капризен, мелок, неблаго­роден, в его жизнь вошли «мелкие дрязги» и затопили ее. Он гото­вился стать ординарным профессором, но мания величия спасла его, и он умер. Ненормально нормальное — эта тема лежит также в основе «Палаты № 6», но в сущности, она налицо не только в тех рассказах, где прямо дана; она просвечивает во всем творчестве Чехова. Страшно нестрашное — таково другое выражение той же чеховской темы, той же основной его мысли. Страшны не жизненные трагедии, а житейские идиллии. <...> Страшны не внезапные резкие перемены и перевороты в чело­веческой судьбе; страшна, напротив, жизнь, которая совсем не ме­няется, в которой ничего не происходит, в которой человек всегда равен себе.

Из ст.: Бялый Г.А. К вопросу о русском реализме XIX в. // Труды Юбилейной научной сессии ЛГУ. Секция филологических наук. Л., 1946. С. 308-310.

 

 

   

«СУМАСШЕСТВИЕ КАК СПАСЕНИЕ ОТ ПОШЛОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ»
(Е.Б. Тагер)

<...> Проблема идейной несостоятельности разнообразно разви­вается в творчестве Чехова. Она получает оригинальное пре­ломление в «Черном монахе», связываясь с темой человече­ской посредственности, ординарности.

Сумасшествие магистра Коврина, мания величия, в сущно­сти, спасали его от трагедии пошло-обыденного существования.

«Зачем, зачем вы меня лечили?» - с тоской спрашивает Коврин. <...> «Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой, как и все: я – посредственность, мне скучно жить».

Черный монах вселял в Коврина уверенность не только в его гениальности, но и в величии его призвания, в высоте и человечности идеала, которому Коврин готов был служить с героической самоотверженностью, в полезности его деятель­ности для всего мира, для человечества.

И когда наступает «драма выздоровления», отрезвления, со всей отчетливостью выступает и эгоистическая никчемность, социальная бессмысленность существования Коврина. Разоча­рование в идее «вечной правды», оказавшейся бредом боль­ного воображения, мстит само за себя: посредственность, с которой вынужден примириться Коврин, разрушает все вы­сокое, прекрасное, творческое в мире; она социально опасна, губительна, делая Коврина виновником гибели и Тани, и ста­рика Песоцкого, и его чудесного сада.

Из ст.: Тагер Е.Б. Горький и Чехов // Горьковские чтения. 1947-1948. М. ; Л., 1949. С. 395.

 

 

    

«ПРЕСТУПНОСТЬ ЛОЖНОЙ КРАСОТЫ ЛОЖНЫХ МЕЧТАНИЙ»
(В.В. Ермилов)

<...> В рассказе «Черный монах» (1894) Чехов с полной научной точностью описал манию величия, овладев­шую посредственным ученым, который расстроил себе нервы чрезмерными занятиями. Когда Антона Павло­вича спрашивали, для чего он написал этот рассказ, то он, как делал это всегда в подобных случаях, от­сылал к буквальному смыслу произведения: просто «пришла охота» описать случай мании величия, он, мол, врач, ему интересны истории болезней. Но, кроме действительно точнейшего воспроизведения психического заболевания, в рассказе есть свое глубокое по­этическое подводное течение.

Магистр философии Коврин начал жить не насто­ящей жизнью, а мечтами, миражами. Он галлюцини­рует, его посещает летучее видение — черный монах с ласковым и в то же время лукавым выражением лица. Да, этот черный монах — лукавый льстец. Опас­ный льстец. <...> «Ты один из тех немногих, которые по справедли­вости называются избранниками божиими. Ты слу­жишь вечной правде...» <...>

Окружающие поддерживают в Коврине его веру в свое избранничество. Когда он объясняется в любви Тане, она говорит ему: «Мы люди маленькие, а вы великий человек». <...>

Да, возник этот черный монах где-то в Сирии или Аравии, тысячу лет назад, а стоит лишь прислушаться к его словам, чтобы убедиться в том, что он повто­ряет в торжественной, экзальтированной форме типич­нейшие модные интеллигентские идеи, столь распро­страненные в семидесятых, восьмидесятых и девяно­стых годах <...> Недаром Коврин говорит черному монаху, что тот как будто подсмотрел и подслушал его сокровенные мысли, недаром речи черного монаха льстят всей душе, всему существу Коврина. Все дело в том, что черный монах действительно подсмотрел и подслушал сокровенные мысли тогдашнего «интелли­гента средней стоимости», как сказал Горький о Кли­ме Ивановиче Самгине.

Лукавые речи черного монаха — это набор ходя­чих представлений, идей, типичных для многих Ковриных, для всей той интеллигенции, которая мнила себя избранницей, призванной осчастливить своим бо­жественным разумом «стадо» обыкновенных людей. Недаром речи черного монаха напоминают Коврину все то, чему он учился сам и чему учил других, что писалось в тогдашних книгах, брошюрах, статьях, проповедовалось с кафедр. <...>

Неестественный подъем, экстаз, в состоянии кото­рого пребывает психически заболевший Коврин, окан­чивается печально и трагично. Какой резкий, сурово насмешливый контраст между вдохновением, — ложным! — лучезарностью, окрасившей жизнь Коврина в тот период, когда он верил в свое величие, и реаль­ностью самой посредственной личности — обидной для него реальностью, которую он с особенной остро­той чувствует после пережитого подъема! Все, что написал Коврин в период этого, оказавшегося болез­ненным, восторга, — диссертацию, статьи, — ему при­шлось теперь уничтожить, разорвать, потому что «в каждой строчке видел он странные, ни на чем не основанные претензии, легкомысленный задор, дерзость, манию величия, и это производило на него такое впе­чатление, как будто он читал описание своих пороков».

Это и в самом деле описание пороков, и не только одного магистра философии, но и большой части тогдашней интеллигенции.

В тот период, когда Коврин находился в состоянии своего болезненного вдохновения и его иногда пугало сознание, что он галлюцинирует, болен, его успокаива­ло соображение: «Но ведь мне хорошо, и я никому не делаю зла; значит, в моих галлюцинациях нет ничего дурного». Но уход от жизни не может быть безвред­ным. Коврин сделал много дурного, принес много зла. Он погубил двух хороших, честных, действительно, а не в иллюзорных мечтах, ценных людей, людей скром­ных, любивших дело больше, чем самих себя, как го­ворит старый садовод, отец Тани. Безумие Коврина — лишь крайнее выражение эгоцентризма. Коврин стал виновником болезни и смерти старика, обожавшего его, гибели Тани, он погубил единственных людей во всем свете, которые любили его, как своего, родного. Он погубил прекрасный сад.

Глубока поэтическая мысль рассказа! Ложная кра­сота ложных мечтаний, уводящих от настоящей жиз­ни, не безвредна, как казалось Коврину, а преступна и безобразна, потому что она губит настоящую красоту — красоту жизни, красоту действительную, а не мнимую. Коврин и сам погибает. Умирая, он зовет потерянную им Таню и всю, утраченную вместе с нею, красоту жизни. <...>

Умирая, он зовет свою ложную мечту, не понимая того, что это она погубила и Таню, и роскош­ный сад с цветами, обрызганными росой, и молодость, и радость, и жизнь — прекрасную жизнь. И он зовет все то, что сам погубил. <...>

Не означает ли этот финал, что автор сам не знает, что же лучше: жизнь в лож­ных, красивых мечтах или жизнь действительная, но серая, скучная, посредственная, «без божества, без вдохновенья», — та жизнь, которая настала для Ков­рина с лечением бромистыми препаратами и молоком? Но ведь дело в том, что Чехов не ставит этой дилеммы и не решает ее, — ее ставит Коврин и решает в поль­зу ложных мечтаний. Для Чехова нет такой дилеммы. Для Чехова есть другая дилемма: с одной стороны, жизнь, настоящая жизнь, такова, как она есть, а в ней есть все — и горе и страдания, но есть и сад с роскошными цветами, и вся жизнь может стать таким садом; и, с другой стороны, мечтания, уводящие от этой действительной жизни и потому способные лишь погубить красоту, погубить жизнь. Чувство счастья, испытанное Ковриным перед смертью вместе с воз­вращением к нему его болезни, блаженная улыбка, застывшая на его мертвом лице,— все это связано со смертью, а не с жизнью.<...>

В «Черном монахе» Чехов-врач удивительно целостно слился с Чеховым-художником. Весь рассказ отрицает болезнь и утверждает простую и подлинную красоту жизни и здоровье – физическое, нравственное, умственное, идейное здоровье, весь рассказ говорит о безобразии болезни, возводимой в нечто возвышенное, в знак избранничества, гениальности, о ложной красоте, поэтизируемой больным искусством декаданса. <...>

Из кн.: Ермилов В.В. Драматургия Чехова. М., 1954. С. 53-60.

 

 

   

«ОТСТУПНИК ОТ ЖИЗНИ»
(З.С. Паперный)

<...> Ф. Батюшков писал, что Чехов здесь защищает право исключительной натуры, возвышающейся над «средни­ми личностями», над «стадными людьми», утверждать свою норму. Рассказ Чехова в этом отзыве был постав­лен «на голову». Трудно было больше исказить автор­ский замысел.

<...> Черный монах говорит о высокой миссии Коврина, служителя высшему началу, отличающегося от «заурядных, стадных людей». Отдаваясь лукавой и тщеславной мечте, льстящим самолюбию видениям, Коврин все больше теряет интерес к окружающей его жизни. Он уже не видит ничего вокруг, кроме себя. Раньше он с жадностью вглядывался в мир, как в открытое окно, теперь же – глядится в него как в зеркало. Объясняясь в любви Тане, он уже почти не видит ее такой, какая она есть, сознание из­бранничества, тайного счастья, недоступного другим людям, ослепляет его. А Таня словно подбрасывает хворост в огонь, говоря ему: «Мы люди маленькие, а вы великий человек». Внешне Коврин действительно обращается к ней со словами любви, но, в сущности, переполняющая его любовь всецело обращена к самому себе. <...> Затем магистр начинает серьезно лечиться и как будто выздоравливает. Но и освободившись от виде­ний, Коврин не возвращается к жизни. Лукавая мечта словно обволакивает его глаза. Раньше он искренне и бескорыстно восхищался природой, садом, «царством нежных красок», соснами с мохнатыми корнями. Те­перь же он и природа как будто раззнакомились, пере­стали узнавать друг друга.

<...> Уйти в себя, говорит Чехов, значит уйти от жизни, видеть красоту жизни в собственном избранни­честве, значит потерять связь с реальным миром, с природой. Так и случилось с Ковриным, променявшим жизнь на химерический союз с черным монахом, то есть, в сущности, с самим собой, со своим собственным вооб­ражением, воспаленным суетной мечтой. Уйдя в мир видений, где царствует и возвышается над нормаль­ными, «посредственными» людьми он сам, Коврин из­менил жизни, изменил Тане, своей молодости, всему тому реальному, здоровому, обыкновенному, что он от себя отринул. Он разрушает семейную жизнь с Таней, изводит ее, губит ее отца, расстается с Таней, живет уже с другой женщиной. И все это он делает со слепой, равнодушной жестокостью, ибо это ведь где-то там, внизу, касается «посредственных» людей, грубой, ре­альной жизни, которая его больше не занимает, не вол­нует.

В свете единого сквозного образа открывается нам внутренний смысл сюжета. представляющего собой историю постепенного разъединения, взаимного отчуждения человека и подлинной красоты, историю гибели героя и чудесного сада. Нам становится понятным, что деревья, мокрые от росы цветы, шумящие сосны на крутом берегу, широкое поле, покрытое молодою, еще не цветущей рожью, — все это не «фон» рассказа, не просто место действия, но в каком-то смысле тоже «действующие лица».

<...> Утверждая мысль о красоте мира, о поэзии самой жизни не как сопутствующую, но как главную, опреде­ляющую весь строй произведения поэтическую мысль, Чехов никогда не соскальзывал на путь приукрашива­ния жизни, никогда не вступал в компромиссы со своим идеалом. Образу маниакального себялюбца, уходящего от жизни «в себя», противопоставлены близкие приро­де, красоте, трудолюбивые, простые душой люди — Таня и ее отец. Чехов нисколько не идеализирует их, не ста­рается для полноты контраста изображать их как во­площение добродетели и благородства. Писатель подчеркивает, что у Егора Семеновича — тяжелый харак­тер, с ним нелегко Тане, тон его статей по садоводству довольно претенциозен. Но он весь отдан делу, любит именно дело, а не себя в нем; и, конечно не Коврин, а он мог бы сказать о своем деле: «Этим только я и живу». Мысль о красоте жизни для Чехова слита с мыслью о красоте человека. Этой внутренней красотой, скромной, почти никак не дающей знать о себе, наде­лен старик Егор Семенович. Когда он искренне и наивно гордится Ковриным, которого воспитал и которо­му заменил родного отца, когда он после ссоры с до­черью, «виноватый, замученный совестью», стучится в запертую дверь и робко зовет: «Таня! Таня?» — мы чув­ствуем, что не вздорность и не грубость главное в нем, проникаемся к нему симпатией. Красота простых людей, противостоящих Коврину, не в том, что они безукоризненно прекрасны, но в том, что это живые, любящие, страдающие люди; люди эти со своими недостатками, слабостями, но люди, прочно связанные с реальной жизнью, не уходящие от нее в обманчивый мир тщеславных вымыслов. <...>

Замысел рассказа, развенчивающего образ отступ­ника от жизни Коврина, раскрывается в произведении сложно и многогранно. Повторяющаяся серенада, пере­кличка в описании сада и моря, клочки письма, возвра­щенные ветром, «Таня!» вместо «Варвары Николаев­ны», блаженная улыбка Коврина, обманутого лукавым призраком, — все эти и многие другие детали не суще­ствуют самостоятельно, но несут в себе мысль и на­строение, сливаются с развитием единого «подводного» образа: жизнь — сад,— образа, торжествующего над гибнущим героем, над его черными призраками.

В годы, предшествующие появлению «Черного мо­наха», появились книги, говорившие о суете жизни, о духовном превосходстве мечтателя-индивидуалиста над человеческим «стадом». В ту пору декадентствующие философы уже выступали с проповедью ухода от жиз­ни в мечту, «в самого себя». <...> В эти годы народники выступали со своей идеалистической концепцией «героев», стоящих над «толпой», одиночек, двигающих вперед историю.

В этом свете «Черный монах» может рассматривать­ся как своеобразный ответ художника современным ему Ковриным, для которых хилая, обманчивая мечта заслоняла земную реальную жизнь, прекрасную в своей реальности, заслоняла простых, «маленьких» людей. Фальшивой мечте Ковриных Чехов противопоставлял красоту, поэзию самой жизни.

Из кн.: Паперный З.С. А.П. Чехов. М., 1954. (Цит. по: Паперный З.С. А.П. Чехов. 2-е, доп. изд. М., 1960. С. 128-137).

 

 

   

«МЕЧТА О ЗЕМНОМ ИДЕАЛЕ»
(Е.М. Сахарова)

<...> В одном из первых отзывов о «Черном монахе» начала 1894 г. критик А. Скабичевский полагал, что «Черный монах» попросту «интересная психиатрическая демонстрация», так как «никакой идеи, никакого вывода читатель из всего этого не выносит». <...> Два других отклика диаметрально противоположны по своему объяснению смысла рассказа. Критик Ю. Николаев[2] под выразительным названием «Современные Поприщи­ны» поместил в откровенно реакционных «Московских ведомостях» статью, в которой писал, что Коврин ограниченный, мелкий и ничтожный человек с ущемленным самолюбием, возомнивший себя вершителем судеб человечества, это «тот же Поприщин, только Поприщин, пропитанный духом современности». Критик либеральных «Русских ведомостей», подписавшийся инициалами Д. М., наоборот, увидел в Коврине человека «ума, чувства и стремления на пользу ближнего», трагическая судьба которого, по мнению критика, заставляет читателя сделать вывод о том, что «сильные стремления и истинная благородная страсть возможны только в погоне за призраками».

«Черный монах» − не только один из самых значительных и поэтических рассказов Чехова, но едва ли не самый загадочный из них. <...> И в советском литературоведении исследователи не совпадали в своем раскрытии идейного смысла рассказа.

В книгах В.В. Ермилова «А.П. Чехов» (М., 1954) и З.С. Паперного «А.П. Чехов» (М., 1954) <...> и в некоторых других работах выражается <...> точка зрения, ставшая в настоящее время общепринятой. Коврин с его манией величия безоговорочно осуждается, его болезнь расценивается лишь как выражение эгоцентризма, как опасный уход в мираж, а сам Чехов, с точки зрения этих исследователей, разоблачает Коврина и борется с декадентскими идеями, выражение которых они видят во всех словах и действиях Коврина.

Существует и другая, прямо противоположная концепция, выраженная значительно менее развернуто, чем предыдущая, и нашедшая свое место в работах Е.Б. Тагера и Г.А. Бялого, утверждавших, что сумасшествие Коврина, мания величия, в сущности, спасали его от пошло-обыденного существования, что ненормальной является не столько нарушение нормы (болезнь Коврина), сколько сама норма, т. е. «такое состояние мира, когда величие уходит из жизни и остается только в мечтах маниаков, когда экстаз становится уделом психически больных».

Думается, что известные возможности различных толкований образа Коврина, оправдания и осуждения героя рассказа заложены в самом рассказе.

Герой «Черного монаха», магистр Коврин, утомившись от усиленной работы, приезжает отдохнуть в имение своего опекуна, известного садовода Песоцкого. Песоцкий и его дочь Таня − самые близкие Коврину люди. В имении, в обществе дорогих его сердцу людей, среди изумительной роскошной природы живет Коврин, испытывая необыкновенный подъем сил и ощущение полноты и красоты жизни. Коврин − не бездарность и не ничтожество, это тонкая, нервная, изящная натура, его волнует и восхищает красота природы, он глубоко чувствует музыку, увлеченно и самозабвенно отдается своим научным занятиям. <...> Он доволен своим положением, увлечен делом, которым занимается, а Песоцкий и Таня только и делают, что восхищаются им. <...> Но кому многое дано, с того многое и спросится. И Песоцкий, и Таня ждут от Коврина необыкновенного.

<...> И вот Коврину начинает казаться, что не только Таня и старик Песоцкий, но и весь мир смотрит…, притаился и ждет, чтобы он понял его». В одну из таких минут перед Ковриным появляется призрак черного монаха, который объясняет ему, что он не просто существует, а служит великой идее, что он принадлежит к тем счастливым избранникам, которые приведут человечество к счастью. И Коврин начинает верить, что ему доступна высшая правда.

«Ты болен, потому что работал через силу и утомился, а это значит, что свое здоровье ты принес в жертву идее, и близко время, когда ты отдашь ей и саму жизнь», − говорит Коврину черный монах, и все существо Коврина наполняется радостью от этих слов. Найдена цель жизни, определена та «общая идея», отсутствие которой так мучительно переживали многие герои Чехова. И теперь Коврин счастлив тем, что ему суждено «служить вечной правде, стоять в ряду тех, которые на несколько тысяч лет раньше сделают человечество достойным царствия божия, то есть избавят людей от нескольких лишних тысяч лет борьбы, греха и страданий, отдать идее все − молодость, силы, здоровье, быть готовым умереть для общего блага − какой великий, какой счастливый удел!».

В этом романтически окрыленном внутреннем монологе Коврина выразилась давнишняя мечта Чехова о героях-подвижниках. «В наше больное время, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце», − писал Чехов в 1888 г. в некрологе о замечательном русском путешественнике Н.М. Пржевальском…

Писатель не видел таких героев в действительности 80-х − 90-х годов. И только в взволнованных, приподнятых словах безумного Коврина передана Чеховым та радость, то необыкновенное счастье, которое может испытать человек, отдающий всего себя, всю свою жизнь служению вечной правде, спасению человечества. И от одного сознания своей великой миссии Коврин делается удивительно щедрым, интересным, радостным. Худенькая, бледная Таня начинает казаться ему прекрасной, а жизнь удивительной, полной гармонии и красоты. Он непрестанно испытывает бесконечную радость...

Но Чехов − реалист и материалист − ведет Коврина не к торжеству, а к поражению.

И это поражение, крах высоких мечтаний Коврина начинается еще до того, как в дело вмешиваются доктора. В этом отношении особенно показателен последний разговор Коврина с монахом перед лечением. Коврина начинает беспокоить его постоянное счастье, он вспоминает известную легенду о Поликрате и связывает ее с своей судьбой. На слова монаха о том, что великие философы − Сократ, Диоген, Марк Аврелий − испытывали всегда только радость, Коврин впервые, правда слабо и шутливо, возражает ему: «А вдруг прогневаются боги? Если они отнимут у меня комфорт и заставят меня зябнуть и голодать, то это едва ли придется мне по вкусу».

Смысл этой сцены в том, что Коврин сам начинает чувствовать нежизненность, ненормальность своей радости и душевного подъема, начинает понимать, что он ничем не платит за них. И возмездие приходит очень быстро. «Странности» Коврина делаются заметными, его вылечивают, и наступает драма выздоровления. Его уверенность в том, что его жизнь, все его мысли и поступки направлены на благо человечества, оказывается плодом воображения больного мозга.

Три этапа, три последовательные ступени составляют жизненный путь Коврина и одновременно сюжетный стержень рассказа.

Первый этап − период болезни, состояние восторженного и радостного отношения к миру и людям, веры в свое призвание.

Второй этап наступает после выздоровления. Коврин понимает теперь, что прошлое было бредом, и в то же время он чувствует, что с возвращением здоровья он утратил что-то очень ценное, без чего жизнь пуста и бессодержательна…

И вот наступает третий этап − душевная капитуляция Коврина, приближающая его к тому человеческому состоянию, которое Чехов считал наиболее общественно опасным. Коврин успокоился, у него «мирное, покорное, безразличное настроение». <...>

Казалось бы, история Коврина закончена: без слез, без жизни, без любви, без веры в чудесную науку, без общественных идеалов, не сознавая даже той трагедии обыденности, на которую он себя обрек, будет доживать свой век магистр Коврин. Но Чехов не захотел так расстаться со своим героем, и рассказ кончается иначе. Коврин, находясь в Крыму и лечась от чахотки, получает от Тани письмо, в котором она проклинает его. Письмо всколыхнуло прежние чувства, вызвало беспокойство и тоску. А неожиданно услышанная знакомая мелодия серенады Брага напоминает ему всё, что связано для него с появлением черного монаха и его грезами. И вот «чудесная, сладкая радость, о которой он давно уже забыл, задрожала в его груди». А ночная морская бухта, которую он видит с балкона, с мягким и нежным сочетанием красок, не уступающим красоте роскошного сада, еще больше наполняет его чувством радости и гармонии. Галлюцинации возвращаются к нему, он опять видит черного монаха, зовет свою молодость, прекрасный сад, Таню... В нем оживают прежние мечты, «невыразимое, безграничное счастье» наполняет его существо, и, истекая кровью, он умирает счастливый.

Конец рассказа еще более оттеняет основную идею рассказа. Жизнь без идеалов, без божества и без любви опустошает человека, лишает его творческих радостей. Чехов утверждает этим рассказом, как и всем своим творчеством, что человек может быть счастлив по-настоящему только отдавая себя большим и высоким целям. Только тогда он имеет право быть счастливым. Но мечтания Коврина абстрактны, призрачны, они не связаны с жизнью, не могут принести счастье живым, реальным людям, поэтому так непрочно было его счастье и так быстро рассеялись его радости.

Какую же роль играют образы Тани и старика Песоцкого в раскрытии идеи рассказа? Почти во всех последних монографиях о Чехове Песоцкие рассматриваются как носители красоты простого человека и противопоставляются Коврину, который осуждается за уход от жизни, а его «болезнь» воспринимается лишь как уродство. Но так ли это? Можно ли связывать с образами Песоцких всю красоту жизни, олицетворяемую в рассказе в образе прекрасного сада, а Коврина целиком лишать ее? Ведь Коврин не меньше связан с образом сада, чем Песоцкие. <...>

Песоцкие − если рассматривать их образы в широком, философском плане рассказа − ещё «недостойны» прекрасного сада, олицетворяющего красоту и поэзию жизни. Если в Коврине «общая идея» отрывается от жизни, от практической деятельности людей, уходит в мираж, призрак, то практическая деятельность Песоцких никак не связана с миром больших общественных интересов, она не осмысленна, лишена большой цели.

Прекрасный сад в руках Песоцких − нечто среднее между красивым, но бесполезным садом Раневской и деловым садом Лопахина. <...> Декоративную часть сада, производившую сказочное впечатление красотой, разнообразием и богатством форм, Песоцкий называл «пустяками» <...> Настоящим же делом считает Песоцкий уход за фруктовым, так называемым «коммерческим» садом <...>: «Деревья тут стояли в шашечном порядке, ряды их были прямы и правильны, точно шеренги солдат, и эта строгая педантическая правильность и то, что все деревья были одного роста и имели совершенно одинаковые кроны и стволы, делали картину однообразной и даже скучной». Дворянский сад делается коммерческим предприятием, а коммерция губит красоту, вместо богатства красок и разнообразия форм в природе начинают царить скука и однообразие.

И Таню, и Песоцкого облагораживает смутное стремление к чему-то, что сделало бы целенаправленным их жизнь и труд. Поэтому-то так тянутся они к Коврину.

В рассказ вложена любимая чеховская мысль о том, что и природа и люди ждут какой-то высшей правды, стремятся к тому, чтобы быть понятыми, к тому, чтобы их труд, надежды и страдания не были бесполезными, а служили будущему и одновременно определялись ясной и четкой жизненной программой. Этим не обладают Песоцкие, нет такой программы и у Коврина. Только в период галлюцинаций почувствовал он себя спасителем человечества, взял на себя непосильную задачу и невольно обманул тем самым доверившихся ему Таню и Песоцкого. В результате он приходит к катастрофе сам и губит Таню, Песоцкого, роскошный сад.

Рассказ Чехова − страстная мечта о реальном, земном идеале, без стремления к которому человек духовно опускается, гибнет, и только осуществление этого идеала может сделать людей счастливыми…

В декабре 1892 г., приблизительно за полгода до того, как он начал работать над «Черным монахом», Чехов в письме к А.С. Суворину жестоко высмеял оптимизм, приводящий к принятию жизни такой, как она есть. Одна из корреспонденток Суворина, некая Сазонова, с которой солидаризируется и Суворин (противопоставляющий «пессимизму» Чехова оптимизм Сазоновой), утверждала, что «цель жизни − это сама жизнь», что «величайшее чудо − это сам человек», призывала верить в светлые минуты и в человека. Опровергая Сазонову и Суворина, Чехов высказал свое жизненное и эстетическое сredo: «Я пишу, что нет целей, и Вы понимаете, что эти цели я считаю необходимыми и охотно бы пошел искать их, а Сазонова пишет, что не следует манить человека всякими благами, которых он никогда не получит... «цени то, что есть», и, по ее мнению, вся наша беда в том, что мы все ждем каких-то высших и отдалённых целей. Если это не бабья логика, то ведь это философия отчаяния. Кто искренно думает, что высшие и отдаленные цели нужны человеку так же мало, как корове, что в этих целях «вся наша беда», тому остается кушать, пить, спать или, когда это надоест, разбежаться и хватить лбом об угол сундука».

Рассказ «Черный монах» и проникнут тоской по тем высшим, отдаленным целям, которые нужны человеку как воздух.

Из ст.: Сахарова Е.М. «Черный монах» А.П. Чехова и «Ошибка» М. Горького // А.П. Чехов : сб. ст. и материалов. Ростов н/Д, 1959. С. 233-252.

 

 

    

«О НАСУЩНОЙ ПОТРЕБНОСТИ ЧЕЛОВЕКА В РАДОСТИ»
(В. Я. Линков)

<...> В «Черном монахе» <...> все определяет­ся жизнеощущением героя, а оно, в свою очередь, зависит от его взаимоотношений с Черным монахом, влияние которого на основные события оказывается решающим. Он причастен всему радостному и трагическому в жизни Коврина. Очевидно, что Черный монах - олицетворение самых задушевных мыслей, надежд и стремлений героя. «То немногое, что сказал ему Черный монах, льстило не самолюбию, а всей душе, всему существу его». Обратим внимание — «не самолюбию, а всей душе», и не честолюбию — добавим от себя. <...> «Ты к славе относишься безразлично, как к игрушке, которая тебя не занимает», — говорит Коврину Черный монах. И Чехов не дает никаких оснований сомневаться в истинности его слов.

Коврин болен манией величия, которая есть в данном случае не что иное, как проявление неудовлетворенной духовной потребности человека постичь смысл жизни. Всякий истинный писатель изобра­жает патологию лишь тогда, когда она имеет художественное значение. Художественное здесь означает общее в противоположность па­тологии как таковой, которая есть частность, относящаяся к сфере специальной науки — медицины. Так Чехов показывает героя, страдающего манией преследования («Палата № 6»),порожденной социальной атмосферой России 80-90-х годов.

<...> Человека, знающего смысл жизни, отличает высокое чувство зна­чимости своего «Я», без чего не может быть полноценного существо­вания, здоровых отношений с окружающими, любви и интереса к своей деятельности. Поэтому стремление личности к самоутвержде­нию есть глубокая ее потребность. Мания же величия — патологиче­ская, извращенная форма требования человеческой природы.

Характерно приведенное З.С. Паперным в его книге о Чехове мне­ние Н. Минского, считавшего манию величия знамением эпохи. В «Черном монахе» обнаруживается, что ее истоки в мировоззрении, в убеждениях, получивших широкое распространение среди интелли­генции. Философия Коврина — непосредственная, ближайшая при­чина его недуга. Что же это за философия? Длительное время иссле­дователи, пытаясь ответить на этот вопрос, искали определенное учение какого-либо конкретного мыслителя, которому, по их предпо­ложению, следовал Коврин. Затем популярность получила точка зрения, согласно которой Чехов в лице главного героя повести разоблачил декадентские умонастроения, что очевидно противоречило ре­альному содержанию «Черного монаха». Сейчас обе версии молчали­во отвергнуты, но вопрос остался открытым.

На наш взгляд, философия Коврина — не что иное, как своего рода религия интеллигенции, представляющая собой крайне знаме­нательное смешение религиозных положений с идеями научного прогресса. <...>

Как всякая религия, философия Коврина побеждает смерть иобещает вечную жизнь, которую избранник получает от Бога за то добро, которое он приносит своей наукой человечеству. Идея героя так высока и благородна, что ради нее он готов отдать все — «моло­дость, силы, здоровье, готов «умереть для общего блага». В этом обязательный признак подлинного смысла жизни, должного наделить человека ценностью, «сокровищем», которое дороже самой жизни. И все же мировоззрение Коврина оказывается ложным, и не потому что оно обещает невозможное.

<...> Любой человек, согласно Чехову, причастен божественной сущности непосредственно, независимо от своих талантов, способностей, общественного положения и т.д. Высшее в индивидууме то, что связывает его с абсолютом, одновременно общее у него со всеми людьми независимо ни от каких различий и особенностей, благодаря чему и создается человеческое единство.

У Коврина же высшее, что придает смысл всей его жизни, побеждая смерть, — это талант, который отличает его от других людей, делая необыкновенным «избранником божиим». Вот в этом и заключается глубокое противоречие ковринской философии, ее слабость. Коврин был убежден, что только необыкновенные люди живут полноценной, радостной жизнью, а удел остальных — серое, бездуховное прозябание в ожидании, когда «избранники божии» введут их в царство истины и красоты. Необыкновенность, таким образом, становится залогом спасения человека. Отсюда возникает колоссальной силы жажда самоутверждения в профессиональной деятельности ученого, легко обретающая форму мании величия.

<...> В «Черном монахе», как и в «Скучной истории», повествуется о трагедии ложной веры, но критический акцент сделан на другом ее свойстве. Крайне существенно, что иллюзию Коврина, в отличие от иллюзии героя «Скучной истории», разрушает другой человек. Другой открывает ему, не способному противостоять льсти­вым речам Черного монаха, правду, что вряд ли достоверно с меди­цинской точки зрения. Возможно ли убедить сумасшедшего, видяще­го галлюцинации, в том, что он сумасшедший? Но если это наруше­ние медицинской истины, то тем очевиднее здесь открывается худо­жественная тенденция Чехова: необыкновенна легкость, с какой Ков­рин поверил в свою ненормальность, есть выражение крайней хруп­кости веры человека в свою исключительность и ее зависимости от мнения окружающих.

Истинная вера человека, придающая смысл всей его жизни, названа у Чехова «общей идеей», в частности, и потому, что она должна обязательно стать общей для многих людей. Между тем убеждения Коврина предельно, абсолютно частны, индивидуальны и принципиально непередаваемы другим. Ведь его вера основана на галлюцинации, которую видит только он один во всем мире. Самое сокровенное, самое дорогое, что есть у Коврина, он не может разделить ни с кем, даже со своими близкими, в конце концов, потому, что его любимая идея есть субъективная иллюзия. Можно сказать и иначе: она иллюзия, призрак, мираж, потому что ею нельзя ни с кем поделиться. Ковринская идея так же обманыва­ет его, как обмануло Николая Степановича его имя, она лукава и льстива: слабость, болезнь она возводит в высшую добродетель и главный критерий своей истинности.

В ответ на сомнение Коврина в своей психической полноценности Черный монах — второе «Я» героя — отвечает: «А почему ты знаешь, что гениальные люди, которым верит весь свет, тоже не видели призраков? Говорят же теперь ученые, что гений сродни умопомеша­тельству. Друг мой, здоровы и нормальны только заурядные, стадные люди». Главным, решающим аргументом в пользу особого предназна­чения Коврина, его избранности оказывается его болезнь. Пунктом же болезни героя является мысль о его избранности. Так образуется порочный круг. Твоя вера истинна потому, что порождена больным сознанием, а то, что ты видишь галлюцинации, только подтверждает, что благодаря ей ты постигаешь действительную реальность. Но вера Коврина обманула его именно потому, что была похожа на настоя­щую, потому что давала ему радость существования. Она и порожде­на насущной потребностью человека в радости. Вера героя дает ему смысл жизни, а для Чехова «смысл» и «радость» неотделимы. Вспом­ним хотя бы последние строки «Студента» (1894): «... и жизнь каза­лась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».

Черный монах, следовательно, олицетворяет не только болезнь, но и веру, смысл жизни. Двойственность — главная черта поэтики и содержания «Черного монаха», что породило два противоположных его толкования. Одни исследователи видят суть повести в развенчании Коврина, другие — в его оправдании. Причем частично доводы итех и других неопровержимы: Чехов, действительно, утверждает необходимость для каждого человека высших целей, и он, несомненно, разоблачает веру Коврина в свою исключительность.

Коврин радостен только тогда, когда встречается с Черным монахом и верит его речам. Не случайно он объясняется в любви Тане и делает ей предложение сразу же после самой длительной беседы с Черным монахом, особенно ему приятной и лестной. Речи монаха одухотворяют все существование Коврина, его любовь и работу, при­давая ей «особенное, необыкновенное значение».

Однако вера Коврина — иллюзия, в этом ее патология и в этом же ее этическая ущербность и противоречивость. Вера героя дает ему счастье и радость осмысленной жизни, которых лишены его близкие и к которым он не может их приобщить. Более определенно и явно подобная ситуация изображена в «Скучной истории»: Николай Степанович, окруженный близкими, несчастными от бессмысленности существования, знал смысл жизни и был им счастлив. <...>

Внезапное падение Коврина с высоты вечной жизни, радости, подвижничества в серое мещанское существование вызывает в нем раздражительность, мелочность и озлобление. Подобную духовную метаморфозу, столь же неожиданную, пережил и Николай Степано­вич, когда обнаружил, что жизнь его лишена смысла. <...> В отличие от Коврина, старый профессор осоз­нал свою мелочность, озлобление и раздражительность как недостой­ные человека, как последствия болезни духа. Поэтому мог бороться с ними и в конце концов победить. Но для Коврина новое состояние было непонятно, он не мог ему противостоять, и потому так трагично завершились его отношения с окружающими. <...>

Чехов мог с предельной выразительностью показать последствие болезни Коврина для его близких. Для этого нужно было сохранить хронологический принцип повествования. Тогда трагедия героев, крушение их жизней предстали бы перед читателем во всей яркости событий, проходящих на его глазах в ясной и закономерной связи. Но Чехов <...> прерывает последовательную цепь эпизодов, перенося кульминацию и все последующее в память героя. <...> Здесь особенно очевидной становится та реальность, которую изо­бражает и исследует Чехов главным образом, — общее «чувство жизни» героя. Именно оно главенствует в повести, определяя логику движения мысли, принципы отбора и построения. Не характер героя, а его состояние, жизнеощущение определяет поступки. В радости — объясняется в любви, женится, мирит; скука, «недовольство жизнью» делают его жестоким и несправедливым, мелочным и раздражитель­ным. Эти формы жизнеощущений являются не мимолетными настро­ениями, а длительными прочными внутренними состояниями героя. Чехов помещает их в фокус своих произведений и – первый в литературе – привлекает к ним внимание, показывая их типичность. Они образуют движение повести, проходящее от ее начала до конца, от первых строк до последних. Радость, бодрость, экстаз, затем ката­строфа, болезнь, лечение, раздражительность, скука сменяются пол­ным безразличием, серым, монотонным существованием. Последнее жизнеощущение Коврина наиболее часто встречается у чеховских героев, не имеющих цели жизни. Фазы, подобные ковринским, пере­жил и Николай Степанович («Скучная история»): от раздражитель­ности, брюзжания и злословия к полному равнодушию.

С потерей веры и у Коврина настроение стало «мирное, покорное, безразличное». Все поблекло в его жизни, мир потерял цвет. <...>

Говоря о бессодержательности жизни, мы употребляем слово «се­рая», «бесцветная». И в изображении Чехова жизнь Коврина, когда он лишается своей веры, буквально бесцветна. Это особенно остро ощущается по контрасту с первыми главами <...> Цветы, краски, природа в «Черном монахе» знаменуют радость и смысл существования. Первая и последняя главы явно соотнесены между собой. В последней главе снова появляется прекрасная приро­да. Это <...> знак пробуждения души Коврина, когда он от состояния унылого равнодушия снова поднимается к радости. В по­следней главе Чехов вводит все мотивы и символы предшествующих глав, но последовательность их иная.

Движение, смена настроений и чувств героя принимают здесь обратное направление. В начале Коврин от радости через разочарова­ния, ссоры, жестокость пришел к полному равнодушию, к «смерти души», в конце он проделал обратный путь: от равнодушия к раская­нию, беспокойству, страху и от них к радости. Если Чехов уже со всей очевидностью выявил разрушительную природу Черного монаха (олицетворенную в нем манию величия), зачем понадобилось его новое появление перед самой смертью героя? И что означает этот обратный путь от равнодушия к радости, от «паралича души» к жизни? Здесь яснее, чем где бы то ни было, мы убеждаемся в двойственно­сти Черного монаха, недаром улыбавшегося «ласково и лукаво». Конечно, Чехов был далек от мысли Коврина, упрекавшего вылечивших его близких: «Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригина­лен». Подобный конфликт с чисто романтической позиции изображен В.Ф. Одоевским в «Сильфиде». У писателя-романтика совершенно определенные смысловые акценты не оставляют никакого сомнения, возвышенная, пусть иллюзорная, жизнь героя предпочтительнее здо­рового и пошлого, как у всех, существования. Показательно, что такая позиция предполагает и индивидуалистическое противопостав­ление особой личности всем остальным, обреченным на низменное, второсортное существование, и отказ от объективной истины, по­длинной реальности.

Очевидно, что Чехов не принимал ни того, ни другого. В послед­ней главе, движение которой подчинено не логике событий, а выявле­нию закономерностей глубинной внутренней жизни человека, Чехов утверждает, что подлинная жизнь души человека в радости. «Разве радость сверхъестественное чувство? Разве она не должна быть нор­мальным состоянием человека?» На вопросы Черного монаха Коврину в повести дается утвердительный ответ. Радость — «нормальное состояние человека», именно «нормальное». Более того, человече­ское стремление к ней неистребимо и неотъемлемо от самой жизни. Можно сказать, что радость и есть сама жизнь, но только жизнь, просветленная смыслом, одухотворенная «общей идеей — Богом жи­вого человека». Почти во всех произведениях Чехова, прямо, как в «Скучной истории» и «Черном монахе», или косвенно, как в «Ионыче» и других рассказах о бессмысленном мещанском существовании, утверждается эта мысль.

И можно только удивляться длительности и прочности традиции истолкования «Черного монаха» как произведения, где будто бы воспе­вается жизнь, не отягощенная никакими высшими целями и стремлени­ями. По мнению З. Паперного, в «Черном монахе» «фальшивой мечте Ковриных Чехов противопоставляет красоту, поэзию самой жизни». Подобным же образом трактовал повесть и В. Ермилов. Их мысль через четверть века повторил и И. Сухих, писавший, что в повести Чехова ««образ нормальной жизни» и есть подлин­ный авторский идеал, противопоставленный иллюзиям и заблуж­дениям героев».

Оба суждения построены на противопоставлении, строго говоря, не имеющем смысла в силу своей абсолютной тривиальности. Какой смысл противопоставлять идеал тому, что заведомо никуда не годно («фальшивым мечтам», «иллюзиям и заблуждениям»).

Ведь это только в шутку можно утверждать, что лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Смех здесь вызывает противоречие между полной очевидностью мысли, выраженной, од­нако, в форме разрешенной проблемы. Определенный смысл сужде­ния критиков обретают только в том случае, если под иллюзиями и заблуждениями понимать не конкретные, данные, а любые стремле­ния человека к высшим целям. Такова и есть на самом деле их мысль, что с несомненностью следует из определений: «нормальная жизнь», «сама жизнь». Из контекста ясно, что здесь речь идет о жизни без всяких высших целей и стремлений.

Конечно, тенденция критиков не случайна. В эпоху несмолкаемо­го хора лживых и лицемерных голосов, славящих великие идеи слу­жения человечеству, совсем нетрудно разувериться во всем. Конечно, опыт такого трубадура, каким был В. Ермилов, заставляет прислу­шаться к его голосу. Но Чехов здесь ни при чем, и его голос диссони­рует с голосами его интерпретаторов. Напрасно они пытаются заве­рить нас в обратном. Тем более что в одном из писем Чехова есть им прямой ответ: «Кто искренно думает, что высшие и отдаленные цели человеку нужны так же мало, как корове, что в этих целях «вся наша беда», тому остается кушать, пить, спать или, когда это надоест, разбежаться и хватить лбом об угол сундука».

Высшие и отдаленные цели так же олицетворены в образе Черного монаха, как и мания величия; именно поэтому все, что приносит радость Коврину: наука, любовь, красота природы, — неотъемлемо с ним связано.

Черный монах появляется вновь в финале повести и пробуждает душу Коврина, пораженную «параличом» — равнодушием, и она начинает говорить вопреки его рассудку. В предсмертную минуту он хочет позвать Варвару Николаевну, но голос его души говорит «Та­ня!»: «Он упал на пол и, поднимаясь на руки, опять позвал: Таня! Он звал Таню, звал большой сад с роскошными цветами, обрызганными росой, звал парк, сосны с мохнатыми корнями, ржаное поле, свою чудесную науку, свою молодость, смелость, радость, звал жизнь, которая была так прекрасна».

Приведенный отрывок занимает особое место в повести. В нем соединено все лучшее, что было в жизни героя, и он отмечен высшей гармонией, приближающей его к стихам («сад с роскошными цвета­ми» — «сосны с мохнатыми корнями»). Эта высшая гармония есть своеобразный знак, утверждающий реальность устремлений героя как нормы человеческой жизни.

Мир, изображенный в повести, противоречив и обманчив, надеж­ды героев на счастье не сбываются. Кажется, что всякая мысль о гармонии в нем — только иллюзия. И действительно, дважды вповести — в начале и в конце — звучит серенада Брага как намек на недостижимость идеала. «В романсе, который пели внизу, говорилось о какой-то девушке, больной воображением, которая слышала ночью в саду таинственные звуки и решила, что это гармония священная, нам, смертным, непонятная...»

Но как контрдовод в повести присутствует гармония природы: «...а в общем какое согласие цветов, какое мирное, покойное и высокое настроение!» Смысл и значение этой фразы контрастно подчеркнуты своеобразной оппозицией в описании состояния Коврина: «...его мир­ное, покорное, безразличное настроение». Несомненная близость описаний и по смыслу, и по звучанию ведет к сравнению, выявляющему принципиальную разницу между ними.

В природе соединяется и высота, и спокойствие — то, что только по отдельности было доступно герою (у него — либо высокое, но неспокойное, болезненно-возбужденное, либо спокойное, но тогда безразличное состояние). Но то, что он, воспринимая красоту приро­ды, хотя бы краткий миг переживал согласие высоты и спокойствия, можно рассматривать как залог достижения идеала гармонии.

Из ст.: Линков В. Я. «Загадочный “Черный монах”» // Вопросы литературы. 1983. № 6. (Цит. по: Линков В.Я. Скептицизм и вера Чехова. 1995. С. 64 - 77).

 

 

    

«АВТОРСКИЙ ИДЕАЛ – НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ»
(И.Н. Сухих)

<...> Мнение о «загадочности» «Черного монаха» вовсе не безосновательно. В контексте чеховского творчества повести как-то не находится места. Поэтому, не пытаясь создать нового <...> направления в изучении повести, попробуем отыскать для нее ближайший контекст, для чего необходимо еще одно внимательное и беспристрастное ее прочтение с использованием − поверх барьеров! − тех наблюдений и суждений исследователей, которые представляются бесспорными или наиболее обоснованными. Он, этот контекст, и дает, как представляется, ключ к адекватной интерпретации «загадочного» «Черного монаха».

Прежде всего обратим внимание на чрезвычайно своеобразный хронотоп повести, на специфику воспроизведения в ней предметного мира. Среда существования чеховских героев в «Черном монахе» кажется слишком приблизительной, условной, «акварельной» по сравнению с привычной очень точной деталях «бытовой» манерой Чехова. Простое беглое сопоставление повести с другими большими произведениями начала 90-х годов (да и не только с ними) подтверждает это. Действие «Черного монаха» происходит в Борисовке, имении Песоцких (7 глав из 9), но она, как и другие места (город, где преподает Коврин, − гл. 7, и Севастополь − гл. 9), только названа, но не описана. Упомянуты в повести соседи, которые часто приезжают к Песоцким, и мужики, которые работают в саду, сказано мимоходом о закусках, выписанных на свадьбу из Москвы, − и это практически все. Та конкретность, с которой в «Дуэли» изображался Кавказ, в «Палате № 6» и «Огнях» − провинциальный город, в «Скучной истории» − быт московской интеллигенции, в «Черном монахе» отсутствует. Можно сказать, что действие повести развертывается где-то в России или даже где-то на Земле.

Однако «бытовая» манера в творчестве Чехова конца 80-х − начала 90-х годов не была единственной. Чехов в это время пишет несколько «экспериментальных» рождественских рассказов («Пари» − 1888, «Сапожник и нечистая сила» − 1888, «Без заглавия» − 1887, «Рассказ старшего садовника» − 1894), построенных на откровенно условной ситуации, тяготеющих к притче. В «Черном монахе» условность не столь обнажена, но все же очень ощутима. Можно сказать, что в воспроизведении предметного мира повесть находится где-то на полпути между бытовой конкретностью «Дуэли» и условностью «Пари». <...>

Песоцкий и Таня не имеют отчетливых конкретно-исторических примет. Ориентируясь на условную структуру «Пари», их можно «по-сказочному» назвать Садовник и его Дочь. Тогда и Коврин будет − Философ, и Черный монах оказывается органичным для этой образной системы, как и легенда о нем, и символическая серенада Брага. И, возможную угрозу саду Песоцкий обозначит предельно общо и загадочно: «чужой человек». И, как эхо, прозвучат в последнем письме Коврину слова Тани: «Наш сад погибает, в нем хозяйничают уже чужие»…

<...> Такая «концентрированная» символика, вероятно, на самом деле нетипична для чеховской поэтики. Но опыт «Черного монаха» по-разному скажется впоследствии в символике «Чайки» и «Вишневого сада», в символических мотивах повестей и рассказов позднего Чехова «Человек в футляре», «По делам службы», «Три года», «Невеста». В движении чеховской поэтики эта повесть − одна из очень важных вех. Для интерпретации же ее собственного смысла главное значение приобретает образ, вынесенный в заглавие.

Каковы источники легенды, непонятно откуда известной магистру и ставшей основой его бреда? Сам Чехов в письме Суворину 25 января 1894 г. рассказал, что монах ему приснился, что подтверждается и воспоминаниями М.П. Чехова. Но это фактическое пояснение не отменяет проблемы. Сон ведь тоже должен был иметь какую-то реальную опору в размышлениях писателя, его разговорах, круге его чтения.

Сама легенда о монахе, странствующем по Вселенной, вероятно, была сочинена Чеховым. Но можно предположительно указать и на некоторые ее литературные аналоги. Обратим внимание на конец рассказа Коврина. «Но милая моя, − обращается он к Тане, − самая суть, самый гвоздь легенды заключается в том, что ровно через тысячу лет после того, как монах шел по пустыне, мираж опять попадет в земную атмосферу и покажется людям. И будто эта тысяча лет уже на исходе... По смыслу легенды, черного монаха мы должны ждать не сегодня − завтра».

Откуда такая точная дата: ровно через тысячу лет? Почему самая суть легенды, ее гвоздь − во вторичном появлении монаха на земле? Ответ на эти вопросы можно, как представляется, обнаружить в одной из книг Нового Завета, Откровении Иоанна Богослова. <...>

Черный монах, по смыслу легенды, и оказывается таким «священником Бога и Христа», предвестником Страшного суда. Таким же апостолом называет он Коврина. Фраза об «избранниках божьих» приобретает, таким образом, в галлюцинациях магистра не метафорический, а самый прямой смысл. Поверх отсылки к разным философским системам возникает в повести и эта параллель. Слова монаха в первой беседе с магистром о вечной жизни, о благословении божьем, о конце земной истории поддерживают ее. Они тоже восходят к Апокалипсису. То, что сознанию Коврина не чужд этот круг мотивов, подчеркнуто и неоднократными прямыми обращениями к Библии. Ее дважды цитирует монах, и уже выздоровевший магистр в споре с Таней вспоминает новозаветное сказание об избиении младенцев.

Так выявляется один символический план образа черного монаха. Он обозначает высокие притязания героя, его претензии на гениальность, интеллектуальное апостольство.

Но есть в этом образе и другая грань. В воспоминаниях Н.Д. Телешова сохранился эпизод, относящийся к 1888 г.: «А вот это разве не сюжет? − указал он (Чехов) в окошко на улицу, где стало уже светать. − Вон смотрите: идет монах с кружкой собирать на колокол... Разве не чувствуете, как сама завязывается хорошая тема? Тут есть что-то трагическое − в черном монахе на бледном рассвете». Возможно, что этот увиденный в окно «черный монах на бледном рассвете» и стал тем зерном, из которого через пять лет выросла чеховская повесть. И здесь уже предугадана трагическая окраска образа. Ее почти не почувствовали критики − современники Чехова, но увидели и оценили писатели. И. Щеглов вскоре после смерти Чехова (1905) вспомнил о пушкинском черном человеке из «Моцарта и Сальери». А через четыре десятилетия после написания повести чеховскую символику переживал и объяснял М.А. Булгаков. 14 апреля 1932 г. он пишет П.С. Попову: «Совсем недавно один близкий мне человек утешил меня предсказанием, что когда я вскоре буду умирать, то никто не придет ко мне, кроме Черного Монаха. Представьте, какое совпадение. Еще до этого предсказания засел у меня в голове этот рассказ».

Черный монах − зловещий предвестник смерти, таков второй символический план образа. Первое его появление сигнализирует о начавшемся безумии героя, последнее приводит к трагическому концу. Обещая вечную жизнь и вечное блаженство, монах разрушает и отнимает − единственную! − жизнь магистра. Трагическая чеховская ирония.

Двойная символическая перспектива образа имеет, возможно, еще один источник. В книге Н. Минского «При свете совести», подаренной автором Чехову и сохранившейся в его библиотеке (ее часто упоминают в работах о «Черном монахе», но совсем по другому поводу), есть вставной аллегорический эпизод под названием «Последний суд (Сон)». В большом городе, охваченном ужасом, на площади женщина с воспаленными глазами − совесть − судит погрязшее в грехах человечество. Интересно описание ее свиты: «А там, среди площади, уже заполненной народом, на возвышении стояли угрюмые люди в черной одежде, и каждый из них держал в правой руке горящий факел». Факелы эти − последнее страшное изобретение человечества. Как только угрюмые люди по команде женщины бросят их на землю, произойдет неслыханный взрыв и история прекратится. «Видите за спиной моей бледных людей в черной одежде? − продолжает совесть характеристику своих оруженосцев. − Это − лучшие, сильнейшие, правдивейшие среди вас. Каждый из них жертвовал радостями молодости, проводил бессонные ночи, чтобы для вас, опьяненных и суетливых, добыть клад божественной правды». «Лучшие, сильнейшие среди вас», «жертвовал радостями молодости», «клад божественной правды» − детали описания «черных людей» весьма напоминают фразеологию черного монаха. Можно усмотреть сходство между «Последним судом» и одним из планов чеховской повести и более общего порядка. У Минского, как и у Чехова, сходятся два мотива: апостольский и апокалиптический. Однако тем разительнее контраст: кошмарные аллегорические «видения» Минского в «Черном монахе» «заземлены», мотивированы душевной болезнью героя, стали элементом иной художественной системы − реалистическим символом.

Итак, писатель приводит магистра Коврина к трагическому концу, подвергая тем самым сомнению жизнеспособность и оправданность его философских убеждений. Значит ли это, что он противопоставляет Коврину скромных тружеников Песоцких? Вовсе нет. В чеховской повести герои не противопоставлены, а скорее сопоставлены, в чем-то даже уравненыобщностью взглядов и судьбы. Они живут в общей атмосфере возбужденности, нервности, постоянного беспокойства. «Андрей Васильич Коврин, магистр, утомился и расстроил себе нервы», − первая же фраза повести вводит эту тему. Но нервы расшатаны не только у магистра. «Должно быть, нервна в высшей степени», − думает он о Тане. «Вы оба вспыльчивы, раздражительны», − говорит он самой Тане. Даже в статьях старика Песоцкого, вполне безобидных по теме («Еще об окулировке спящим глазком»), Коврину видится «неспокойный, неровный тон», «нервный, почти болезненный задор». Эти субъективные характеристики героя находят подтверждение в повествовательной структуре: в постоянных вспышках старика Песоцкого, его ссорах с дочерью, в беспричинных слезах Тани.

Сходны и финалы судеб героев: мечты, упования оканчиваются крахом, трагедией и у магистра, и у садовода, и у его дочери. Гибнут надежды, гибнут сами герои, гибнет прекрасный сад.

Однако свет и тени, вина и беда Коврина в авторском освещении предстают не столь однозначными, как в последнем письме Тани: «Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад погибает, в нем хозяйничают уже чужие… Этим я обязана тоже тебе». Ведь старый садовод и его дочь − еще один трагический чеховский парадокс! − не только лечат магистра, но во многом и создают его болезнь, «провоцируют» ее…

«Вы мужчина, живете уже своею интересною жизнью, вы величина» (здесь и далее курсив мой. − И. С.), − скажет Таня после приезда магистра. «Вы знаете, мой отец обожает вас…Он гордится вами. Вы учёный, необыкновенный человек, вы сделали блестящую карьеру», − продолжит она, пересказывая суждения отца. «Мы люди маленькие, а вы великий человек», − скажет она уже после первого появления монаха, в сцене объяснения в любви, когда болезнь магистра только начинается. «А ум? Он всегда поражал нас своим умом... А погоди, Иван Карлыч, каков он будет лет через десять! Рукой не достанешь, − подхватит «не настоящий» Егор Семеныч при подготовке к свадьбе. В конце шестой главы, сразу после реплик Песоцкого, появляется еще одна многозначительная сцена. Черный монах приходит днем, во время обеда, и Коврин «очень ловко» заводит разговор с Егором Семенычем и Таней «о том, что могло быть интересным для монаха» (а о том, что для него интересно, читатель уже знает из описанной первой беседы с призраком). И что же Песоцкие? «А Егор Семеныч и Таня тоже слушали и весело улыбались, не подозревая, что Коврин говорит не с ними, а со своей галлюцинацией». Ничего странного, ведь больной магистр, пусть на более высоком интеллектуальном уровне, вероятно, повторяет то, что он десятки раз слышал от Песоцких.

Даже последнее трагическое письмо Тани затрагивает эту тему. После сообщения о смерти отца и гибели сада Коврин успевает прочесть еще одну фразу: «Я приняла тебя за необыкновенного человека, за гения, я полюбила тебя, а ты оказался сумасшедшим…». Логика обвинений магистру оказывается странной. Полюбила-то Таня, оказывается, не личность, не этого конкретного человека, а его «социальную роль» − «гения». В ней же потом и разуверилась.

Так выявляется еще одна грань чеховской мысли. Предметом художественного исследования в «Черном монахе» становится не просто романтическая в своей основе идея избранничества, высокого, исключительного призвания отдельной личности, вознесенной над толпой. Ковринские мысли о гении и толпе, об избранниках божьих являются, говоря словами Салтыкова-Щедрина, «идеями, попавшими на улицу». Они уже не принадлежат только «избранникам», их разделяет и сама «толпа». Отрицая их внешне («Бог знает что, ты говоришь. Даже слушать скучно», − зевая, реагирует старик Песоцкий на раздражение выздоровевшего магистра), Песоцкие, тем не менее, тоже их исповедуют. Характерно, что и после выздоровления Коврин остается в рамках той же системы мышления. Только оценку собственной личности он меняет на противоположную, сама же антиномия остается для него столь же бесспорной, как и раньше: «Коврин теперь ясно сознавал, что он − посредственность, и охотно мирился с этим, так как, по его мнению, каждый человек должен быть доволен тем, что он есть».

Представляется, что при таком понимании центральной проблемы повести становится ясно, почему писатель не дает никаких объективных свидетельств о способностях Коврина, его таланте, его научном потенциале. Ответ на вопрос неважен, потому что неверна сама его постановка. Творческую (да и всякую другую) личность невозможно оценивать по такой примитивной «предвзятой» шкале. Внутренняя тема, пафос «Черного монаха» заключается, на наш взгляд, не в разоблачении идеи неоправданного величия (что предполагает величие оправданное), не в борьбе с декадансом (хотя связь некоторых суждений черного монаха с декадентской философией очевидна), не в осуждении мещанства, не в свержении кумиров (таковы некоторые традиционные определения смысла повести), а в глубоком художественном исследовании и принципиальном отрицании феномена «вертикального мышления», т. е. попыток оценивать человека по заранее заданной, абстрактной нравственной шкале. Причем Чехов ведет полемику именно с идеей, которую исповедует Коврин, а не с самим героем (судьба Коврина в конце повести дана в тонах подлинно трагических). Ведь «вертикальное мышление», mania grandiosa[3] магистра оказывается частным случаем предрассудка, которым заражена вся современная ему действительность.

Эта мысль − одна из сквозных в творчестве Чехова. <...>

Более того, принцип безусловного равенства всех людей, их подчиненности, вне зависимости от социального положения, таланта, профессии, т. е. любого «ярлыка», единому нравственному закону − вероятно, один из краеугольных камней чеховской этики. Он четко сформулирован уже в 1879 г. девятнадцатилетним Чеховым (еще никаким не писателем!) в известном письме к брату Михаилу: «Не нравится мне одно: зачем ты величаешь свою особу «ничтожным и незаметным братишкой». Ничтожество свое сознаешь? Не всем, брат, Мишам быть одинаковыми. Ничтожество свое сознавай, знаешь где? Перед богом, пожалуй, пред умом, красотой, природой, но не пред людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожность».

Таким образом, «Черный монах», при всей его внешней необычности, «экспериментальности», оказывается важным и органичным звеном в творчестве Чехова, глубоко в нем укорененным.

Что же противопоставляет писатель иллюзиям Коврина и Песоцких, атмосфере всеобщего заблуждения? Или создание этой атмосферы, анатомия «вертикального мышления» и является последней смысловой инстанцией, главной художественной задачей повести? Внимательное прочтение «Черного монаха» позволяет увидеть в нем не только отрицательный результат, но и достаточно четко сформулированный идеал, реализованный, однако, совершенно особыми, необычными средствами.

<...> В обычном, обыденном течении жизни герои «Черного монаха» проходили мимо главного: не замечали красоты природы, шумно и бестолково играли свадьбу, ссорились по пустякам, гнались за иллюзиями. Но рядом с этим в их же жизни существовало, проявлялось время от времени и настоящее, подлинное: в воспоминаниях Тани и Коврина о детстве, в заботах о спасении сада, в той трогательной сцене, где примирившиеся отец и дочь гуляют рядышком по аллее и едят ржаной хлеб с солью. В финале повести, в кругозоре повествователя эти рассеянные мотивы соединяются… В угасающее сознание магистра, в единственное произнесенное им слово Чехов вкладывает образнормальной жизни, которая и есть подлинный авторский идеал, противопоставленный иллюзиям и заблуждениям героев. Он доступен всем и в этом смысле внеиерархичен. Но эта чеховская повесть, как и многие другие его произведения, показывает, как сложен, нелегок, противоречив путь к нему.

Из кн.: Сухих И.Н. Проблемы поэтики Чехова. Л., 1987. С. 100 − 116.

 

 

   

«ОПАСНОСТЬ “ЛОЖНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ”»
(Л. А. Звонникова)

<...> Финал повести - уравнение со многими неизвестными. «Блаженная улыбка» «на лице» Коврина может означать постижение героем, хотя бы за миг до смерти, истины: счастье - это то, чем он обладал здесь, на зем­ле, - Таня, сад, молодость, наука, любовь. Монах лгал: «вечная правда» состоит не в служении абстрактному «высшему началу», а в любви к кон­кретному «маленькому» человеку и к своей земле.

В «блаженной улыбке» Коврина можно увидеть и радость, с которой Коврин встретил смерть, поскольку чеховские герои (об этом говорилось раньше) не боятся смерти.

Герои приходят на страницы повести «детьми» и покидают их все те­ми же детьми: «Егор Семенович вины за собой никакой не чувствовал». Таня «хотела понять и не могла». А Коврин все понимает превратно: «свою женитьбу на Тане он считал теперь ошибкой, и воспоминание... о ней возбуждало в нем только жалость и досаду на себя». Как и в случае с Лаевским, ориентация на «модель романтического поведения» мешает Коврину понять, что он любит Таню до сих пор, на что в чеховском тек­сте указывает слово «жалость».

Как и герои «Дуэли», герои «Черного монаха» не понимают ни самих себя, ни окружающих. Да и как они могут понять, если о том, что являет­ся для них главным, они молчат. Герои не задают никаких вопросов, кроме самых элементарных, друг другу. Речь героев подчеркнуто моноло­гична. Первая глава - это, по сути, монолог Тани, которая рассказывает Коврину о своем одиночестве, об однообразии своей жизни, о «неинтересных» «знакомых», а Коврин в то же самое время думает о сво­ем и не слышит Таню. Вторая глава - это монолог Коврина: он рассказы­вает легенду, а теперь уже Таня думает о своем. В третьей звучит моно­лог Песоцкого, а реплики Коврина говорят о том, что он так же не слы­шит отца, как прежде не слышал дочери. В четвертой - Таня, наконец, не выдерживает и прямо признается в том, что ее жизнь невыносима, что отец ей «испортил всю жизнь». И кажется, что у Коврина-психолога, на­конец-то, появляется повод понять, почему «неблагополучно в датском королевстве». Отнюдь. Искреннее признание Тани ни к чему не приводит: Коврин ведет себя не как старший друг, не как психолог, но как больной, который сам нуждается в сочувствии: пока Таня плакала, «он чувствовал, что его полубольным, издерганным нервам, как железо магниту, отвечают нервы этой плачущей, вздрагивающей девушки... И он охотно гладил ее по волосам и плечам, пожимал ей руки и утирал слезы...» Впоследствии Таня вновь попытается начать диалог и вновь безуспешно: Коврин обры­вает разговор. Единственный, с кем Коврин охотно разговаривает, - это монах, но и это, по сути, не диалог, а монолог, так как собеседник Коври­на «повторяет то, что часто... приходит в голову» самому Коврину.

Но при таком «монологическом подходе», как верно пишет М. Бах­тин, <...> «другой всецело остается толь­ко объектомсознания, а не другим сознанием... Монолог... глух к чужо­му ответу, не ждет его и не признает за ним решающей силы... Монолог претендует быть последним словом». Наверное, поэтому Коврин и после всего пережитого им, не задает себе вопросов: он, пишет автор о нем, «знал», «думал», «ясно сознавал», но не страдал, не мучался, не отчаивал­ся - напротив, «был доволен». А ведь у него позади болезнь его собствен­ная, смерть Егора Семеныча, гибель «сада» и несчастная Таня. А для него его прошлое - это «всякие глупости и несправедливости, о которых при­ятно было бы не помнить».

И тем не менее умирающего Лаевского А. П. Чехов оставил в финале повести живым, а Коврина заставляет умереть. Ему, как и Пушкину Лен­ского, жалко осудить поэта на «обыкновенный удел». И хоть герой Чехова давно «расстался» с музами, «голова у него острижена, длинных красивых волос уже нет, походка вялая, лицо... пополнело и побледнело», умирает он как истинный поэт: он умирает у моря, перед смертью вновь пережив приступ творческого вдохновения.

Трагедии могло бы и не быть, если бы Коврин внимательнее слушал Песоцкого, если бы... Таня просто сказала Коврину, что она его не любит, если бы... Песоцкий, узнав о свадьбе, признался бы, что Коврин его не верно понял... если бы... Если бы герои смотрели в лицо жизни, но, к со­жалению, они стремятся не понять, а оправдать себя или, на худой конец, объяснить. И оправдания или объяснения своих поступков они ищут в литературе.

Литературные реминисценции бьют в глаза своей нарочитостью. <...> В фабуле повести легко угадывается фабула грибоедовской комедии «Горе от ума». Коврин, как и Чацкий, сирота и рос так­же в доме опекуна. Оба они покидают дом. Чацкий отправляется путеше­ствовать, Коврин - учиться. Оба возвращаются в него: Чацкий - через три года, Коврин - через пять. И, возвратившись, влюбляются. И оба не со­мневаются, что они любимы. Однако и Софья, и Таня за время их отсут­ствия влюбляются, причем, обе - в «молчалиных». Кстати, «молчалин» чеховский гораздо более последовательный «молчалин», так как за все время действия повести он не произносит ни слова, в то время как грибоедовский в говорливости почти не уступает Чацкому. И оба «молчалина» музицируют: грибоедовский - на флейте, чеховский - на скрипке.

Схожи и «отцы» героинь. «Мечусь, как словно угорелый», - сообщает о себе Фамусов. О Песоцком почти то же скажет сам автор: «Вид он имел крайне озабоченный, все куда-то торопился и с таким выражением, что опоздай он хоть на минуту, то все погибло». У обоих героев «большой живот», «быстрая ходьба», и оба не могут видеть женихов своих дочерей. Оба ярые крепостники. «Ослы!» - кричит Фамусов слугам. «Мерзавцы и канальи» - вторит ему Песоцкий, хотя перед ним уже не крепостные, а наемные рабочие. В одной из своих статей он выражает искреннее сожа­ление, что мужиков, ворующих фрукты, «уже нельзя драть розгами». Во время одной из ссор Коврин почти открыто сопоставит Песоцкого с Фа­мусовым. В ответ на реплику Тани об отце - «Он добрый!» - Коврин заме­тит: «Он не добрый, а добродушный. Водевильные дядюшки, вроде твоего отца, с сытыми добродушными физиономиями, необыкновенно хлебосоль­ные и чудаковатые, когда-то умиляли меня и смешили и в повестях, и в водевилях, и в жизни, теперь же они мне противны».

Как и Грибоедов, Чехов предоставит своей героине право объявить Коврина сумасшедшим, а в ответ Коврин моментально вспомнит текст комедии: «Коврин от волнения не мог говорить. Он хотел сказать тестю шутливым тоном:

- Поздравьте, я, кажется, сошел с ума, - но пошевелил губами и горько улыбнулся».

Галлюцинации также имеют традицию в русской литературе. И пре­жде всего вспоминается рассказ В. Одоевского «Сильфида» (1836). Силь­фида - таинственное существо, обладающее всеобъемлющим знанием о мире. И герой Одоевского, и герой Чехова испытывают наслаждение от общения с этим с существом. Оба раздражены тем, что их лечат. Герой рассказа Одоевского - Михаил Платонович - обрушивает на голову своего друга, принимавшего активное участие в лечении, такой же шквал нена­висти, какой обрушивает на Таню и Егора Семеновича Коврин. Галлюци­нации преследуют и еще одного героя русской литературы - Ивана Кара­мазова из романа Достоевского «Братья Карамазовы». Как и Иван, Коврин «на ты» со своей галлюцинацией. И черт, и черный монах произносят то, что «приходит в голову» их собеседникам, с тою лишь разницей, что то, что когда-то казалось «гадким и глупым», теперь воспринимается как «возвышенное и благородное». Иван Карамазов, как и Андрей Васильевич Коврин, творчески одарен. Оба «сочиняют» легенду: один - «о Великом Инквизиторе», другой - «о черном монахе». И в той и другой - «стадо» «обыкновенных людей» противопоставляется «служителям высшего нача­ла», «мученикам за идею».

Пространство повести «Черный монах» - пространство сада, образа далеко не случайного в творчестве Чехова. И генетически он восходит, по всей видимости, к образу вольтеровского «сада» из его повести «Кандид». В повести «Черный монах» как бы осуществляется вольтеровская мечта о цивилизации как о «саде», который возделан руками человека - в данном конкретном случае - руками Егора Семеныча Песоцкого и его дочери Та­ни. Дом Песоцкого - как бы и не сельский дом: «Громадный, с колоннами, со львами... и с фрачным лакеем у подъезда...» Это описание вызывает в памяти уже известный в русской литературе «дом в углу», «где над возвышенным крыльцом С подъятой лапой, как живые, Стоят два льва сто­рожевые...» («Медный всадник»). Только во времена Пушкина дом был «новый» - теперь же «на львах» - «облупившаяся штукатурка».

<...> Уже говорилось о своеобразии поведения чеховских героев, ко­торые постоянно «примеряют на себя» «чужое платье». <...> Как остроумно заметит Орлов из «Рассказа неизвестного человека»: «Тургенев писал, а я вот за него теперь кашу расхлебывай». «В вас сильно бьется романтическая жилка» - эти слова того же Орлова, обращенные к Зинаиде Федоровне, можно отнести ко всем лучшим героям Чехова. «Несчастный способ мышления», - так опре­делит эту особенность отношения к жизни русского человека герой друго­го рассказа А. П. Чехова - инженер Ананьев в «Огнях» (1888). И тут же пояснит: «Наше мышление не так невинно, как вы думаете. В практиче­ской жизни оно ведет только к ужасам и глупостям». И действительно, анализируя этот «несчастный способ мышления», А. С. Пушкин показал, что попытки «себе присвоить чужой восторг» и «чужую грусть» - бесплод­ны и оборачиваются для человека трагедией. Эту же цель преследуют ли­тературные реминисценции в «Черном монахе». Автор показывает, что все аналогии бессмысленны. Песоцкий, несмотря на внешнее сходство с Фа­мусовым, не имеет с ним ничего общего. Фамусов трудится для вида - Песоцкий не щадит живота своего. Фамусов - хитрец, Песоцкий - наивен, поэтому он <...> не «водевильный дядюшка» - он фигура трагическая, он жертва непонимания. О непонимании же свиде­тельствует и попытка Песоцкого сопоставить самого себя с Кочубеем из пушкинской «Полтавы»: «У Песоцкого, говорят, яблоки с голову, и Песоц­кий, говорят, садом себе состояние нажил. Одним словом, богат и славен Кочубей». Чехов не случайно введет в свой текст пушкинский: ведь когда Пушкин говорит о «богатстве и славе Кочубея», он говорит это для того, чтобы показать глубину любви отца к дочери, ибо «Кочубей богат и горд Не долгогривыми конями. Не златом, данью крымских орд, Не родовыми хуторами, Прекрасной дочерью своей Гордится старый Кочубей». Песоц­кий же гордится как раз «родовыми хуторами» и «златом» («садом себе состояние нажил»), в то время как у Песоцкого есть все основания гор­диться и дочерью - Таня умна, хороша собою, обожает отца, верный его помощник, денно и нощно трудится в саду и предана ему гораздо больше, как оказалось, чем пушкинская Мария - она не посмела пойти против воли отца, как она ее понимала. Кочубей жертвует жизнью, защищая честь своей дочери, - Песоцкий «саду» приносит в жертву свою дочь. И в концеконцов, подобно пушкинской Марии, Таня сходит с ума. Чехов на последних страницах повести сближает Таню Песоцкую с Марией, которая «...грозя перстом... Сверкая впалыми глазами, Вся в рубище, худа, бледна, Стоит...» И Таня «в конце концов обратилась в ходячие живые мощи, и в которой, как кажется, все уже умерло, кроме больших, пристально вгля­дывающихся, умных глаз...» Мария скажет Мазепе: «Оставь меня. Твойвзор насмешлив и ужасен. Ты безобразен. Он прекрасен: в его глазах блестит любовь...» И Тане до замужества Коврин казался «необыкновенно красивым», а после - «некрасивым и неприятным. Ненависть и насмешливое выражение не шли к нему». Одно и то же слово «насмешливый» в устах и пушкинской и чеховской героинь не случайно. Коврин, действи­тельно, в финале повести сближается автором с Мазепой. Как и послед­ний, он уводит у отца дочь, предает «дело» отца, «убивая» тем самым его и доводя до отчаяния дочь.

Коврин, загипнотизированный мифом, созданным Песоцким о нем как «ученом, необыкновенном человеке», если и сопоставляет с кем-то себя, то уж, конечно, не с Ленским, а с Онегиным: он ведь тоже «посетил» Таню «в глуши забытого селенья». И подтверждение тому «слышит» в ноч­ном монологе Тани сразу же по приезде в Борисовку. Вернее, хочет ус­лышать: «Она говорила с большим чувством. Ему почему-то вдруг при­шло в голову, что в течение лета он может привязаться к этому малень­кому, слабому, многоречивому существу, увлечься и влюбиться, - в поло­жении их обоих это так возможно и естественно!» Словечки - «почему-то» и «вдруг», - почти незаметные в тексте, - оказываются необычайно важ­ными: они говорят о произвольности выводов чеховского героя, ощущения которого тем не менее точны и «выдают» его: «...он нагнулся к милому, озабоченному лицу и запел тихо: Онегин, я скрывать не стану, Безумно я люблю Татьяну...» Коврин – тот, кого не любят, он не возлюбленный Онегин - он нелюбимый муж.

Повесть открывается и завершается «письмом Татьяны». Между пер­вым и последним - Коврин проживает целую жизнь. Но, как не понял он первого, так не понимает и последнего письма И первое, и последнее взывает о помощи. Но если в первом этот призыв завуалирован, то в по­следнем Таня не в состоянии ничего скрыть и буквально кричит: «О, как я страдаю! Мою душу жжет невыносимая боль…» Чехов не описывает подробно состояние Тани, так как еще в 1888 г. в рассказе «Припадок» он, по его собственным словам, описал подобную «душевную боль» «по всем правилам психиатрической науки». И Коврин как психолог обязан был понимать, о чем идет речь. Однако реакция Коврина была предельно жесткой: он «изорвал письмо и бросил». Коврин живет ощущениями, как уже говорилось выше, и на уровне ощущений он «прочитывает» письма верно. Так, он «угадывает» то, что содержалось в подтексте и того, и дру­гого письма. Однако чувство Тани, адресованное другому в первом пись­ме, он «прочитал» как обращенное к нему. И это было его ошибкой. А в последнем случае ошибкой Коврина стало не угадать то чувство, с кото­рым Таня обращалась к нему как к единственно близкому ей человеку. Строки, продиктованные болезнью, он «прочитывает» как проявление не­нависти. Однако и на этот раз он отреагировал на письмо верно - взрывом чувств: У Коврина захватило дыхание, и сердце сжалось от грусти, и чу­десная сладкая радость, о которой он давно уже забыл, задрожала в его груди... Коврин уже верил тому, что он избранник Божий и гений, он жи­во припомнил все свои прежние разговоры с черным монахом и хотел го­ворить... Он хотел позвать Варвару Николаевну... сделал усилие и прого­ворил:

- Таня!..

Он звал Таню, звал большой сад с роскошными цветами, обрызган­ными росой, звал парк, сосны с мохнатыми корнями, ржаное поле, свою чудесную науку, свою молодость, смелость, радость, звал жизнь, которая была так прекрасна...» Но «звал» он все это, когда «не мог уже от слабо­сти выговорить ни одного слова...» И тут же следует сказать и еще об одном возможно толковании финала: умирая, Коврин испытывает силь­нейшую ностальгию по прошлому, что созвучно мысли А. П. Чехова, вы­сказанной им еще в «Степи», - «русский человек любит вспоминать, но не любит жить». И на пороге смерти Коврин остается ребенком, жаждущим очередной иллюзии: «А счастье было так возможно. Так близко!..»

Литературные аналогии помогают писателю обнаружить также и те изменения, что произошли в русском обществе за годы, прошедшие от «Горе от ума» (1824) до «Черного монаха» (1894). С одной стороны, Рос­сия вступила на путь европейской цивилизации, что подтверждается и указанием на петербургский рисунок дома Песоцкого (аналогии с «Медным всадником») и на то, что парк у дома был разбит «на англий­ский манер», и что «сад» - это «ступень в новую эру русского хозяйства и русской промышленности». При этом писатель показывает, что у России есть уникальная возможность создать идеальную модель цивилизации - «сад», при которой человек, не нарушая гармонии природы, научается по­лучать баснословные урожаи и доходы.

К сожалению, модель эта, как показывает Чехов, лишь утопия, а не реальность, поскольку русский человек, в силу того самого «несчастного способа мышления», не взрослеет, но остается подростком или, как напишет много позже Фрейд, варваром. Объяснение этому мы находим в словах уже упомянутого инженера Ананьева, который обращает внимание своих собеседников на то, что «при таком несчастном способе мышления невозможен никакой прогресс… ни само мышление... так и стоит наш мозг на точке замерзания...»

«Точка замерзания» - это очень точная характеристика того, что происходит с русским человеком и (как следствие) с русским обществом. Герои «Горе от ума» также не слышали и не понимали друг друга, но они хотя бы старались понять, они задавали еще друг другу вопросы и, следовательно, еще были живы. В «Черном монахе» царствует холод молчания: «Слово, - по утверждению М. Бахтина, - всегда хочет быть услышанным... Для слова (а следовательно, для человека) нет ничего страшнее безответности...». Бахтин замечает, что фашистский застенок (ад) у Томаса Манна дается как абсолютная неуслышанность. Два голоса - минимум жизни. Когда диалог кончается - кончается жизнь. Само словосочетание «черный монах» можно истолковать как смертельное (черный - знак смерти), одиночество (monos - один). Образ смерти пронизывает все уровни повести. Действие ее происходит либо вечером, либо ночью, либо на рассвете. Вечером приезжает Коврин к Песоцким, ночью он объяснится Тане в любви, на рассвете к нему приходит монах и он умирает.

Ритм повести болезненный, учащенный, лихорадочный - небольшая по объему она делится на девять коротких, почти равных глав. Исключение представляет лишь первая - ее течение плавное: болезнь Коврина была еще излечима, если бы близкие ему люди были к нему внимательны если бы Коврин сам был более внимательным к своим близким.

Образ черного монаха (псевдогаллюцинация) - это гениально найденная Чеховым пластическая метафора «ложного представления» - иллюзии миража. Эта метафора дала возможность писателю показать, как, поклоняясь миражам (каждый - своим), герои отчуждаются друг от друга и от жизни. «Ложное представление» (черный монах) уподобляется писателемстихии - «вихрю или смерчу». Опасность этой стихии в русском обществе была тем более велика, что она им не осознавалась. «Черный монах» - это провидение безумия XX века, предупреждавшее человека об опасности глобального паралича воли под влиянием псевдомессианской мифологии.

Прогноз писателя по отношению к русской интеллигенции неутеши­телен. Гибель культуры («сада») - не результат потусторонних сил, но всеобщей разобщенности людей, всеобщего непонимания людьми самих себя и окружающего мира. <...>

Из кн.: Звонникова Л.А. Заколдованный круг (проза А.П. Чехова) 1880-1904. М., 1998 . С . 76-83.

 

 

   

«ФЕНОМЕН ДВОЙНИЧЕСТВА»
(Т.В. Грудкина)

<...> По нашему мнению, одним из ключей к дешифровке «загадочности» повести является феномен двойничества,организующий поэтику этого произведения и выявляющий его сокровенный смысл. В «Черном монахе» реализован «двойнический» принцип зеркальной композиции. Повесть распадается на две смысловые части, которые имеют контрастный смысл по характеру событийности и по особенностям поведения героев. Первая часть произведения посвящена счастливому периоду жизни персонажей и потому окрашена в радостные тона. Герои живут полной жизнью и посвящают свое время тому, что больше всего ценят <...>

Во второй части, где описаны события после выздоровления Коврина, душевное состояние героев коренным образом меняется. Теперь Андрей Васильевич не удовлетворён жизнью, ему скучно и неинтересно жить, он стал раздражительным, капризным, потому что несчастен. Он язвит, горько усмехается и желает обидеть словом Таню и ее отца. <...>

Меняется настроение и Тани Песоцкой. Она измучена ипохондрией мужа, уже не смеётся и не поёт, ее постоянно преследует страх, что произойдёт что-то ужасное и непоправимое. Таня, раньше никогда не помышлявшая обидеть Коврина, после развода и смерти отца написала ему гневное письмо, в котором проклинала своего бывшего мужа, называла сумасшедшим и признавалась, что ненавидит его всей душой. Меняется и настроение Егора Семёныча. Он, так же, как и дочь, измучен непостижимой переменой в Коврине. Песоцкий быстро и сильно постарел, видя страдания Тани. Он умирает, не выдержав всех потрясений...

Таким образом, настроение героев в двух смысловых частях повести меняется со счастливого на противоположное. Поэтому композиционный прием «полярной зеркальности» позволяет автору реализовать «двойническую» оппозициюсчастье несчастье.

Существенно различается в смысловых частях повести и характер событийности. Если первая часть насыщена событиями, то во второй их значительно меньше. В начале Коврин ведёт нервную и беспокойную жизнь, много читает, пишет диссертацию, мало спит, много курит, часто пьёт. Он стал видеть Черного монаха и разговаривать с ним. Жизнь, таким образом, приобретает для него особенную ценность и смысл. Здесь же, в первой части повести, Коврин женится на Тане, существование которой также очень насыщено: она помогает отцу в работе и развлекает гостей. У Егора Семёныча вообще нет ни одной свободной минуты: сад поглощает всё его время и силы.

Во второй части событий гораздо меньше, и они приобретают другой характер. Коврин расстался со своими галлюцинациями, его вылечили, теперь он работает только два часа в сутки, он разорвал свою диссертацию, пьёт много молока, вина не употребляет вовсе и не курит. Его неудовлетворённость жизнью и собой привела к разводу с женой. Таня и Егор Семёныч уже не принимают гостей, вместо весёлых домашних концертов в их доме служится Всенощное Бдение. Они уже не ссорятся, их сплотило общее горе - и они ищут поддержки друг в друге. Песоцкий, который раньше ни на час не мог оставить сад без присмотра, теперь по неделям гостит у дочери в городе, а когда возвращается в поместье, редко бывает в саду...

Изменение характера событийности приводит к тому, что усиливается впечатление резкого контраста между полнокровной, деятельной, счастливой жизнью героев в начале повести и жалким, несчастным их существованием впоследствии. Принцип «зеркальности» композиции позволяет Чехову донести до читателя мысль о ценности жизни творческого человека, о ценности его стремлений к познанию тайн мира. <...>

Обязательная для «двойнических» произведений схема «герой и его двойник» (Коврин - Черный монах) реализована в варианте, когда двойник глубоко запрятан в «Я» героя и почти слит с ним. Двойник появляется, когда герой заболевает - физически и душевно. Черный монах - это персонификация alteregoКоврина. В речах призрака обнаруживаются все те мысли, которые волновали самого героя, но которые он не мог высказать. <...> Разговаривая с двойником, Коврин словно анализирует себя, заглядывает внутрь своей собственной души. Поэтому голос Черного монаха следует расценивать как внутренний монолог Коврина. В рассказах Чехова внутренний монолог, как художественный прием в раскрытии психологии героя, используется достаточно широко. В контексте же «Черного монаха» монологическая форма, как средство раскрытия внутреннего мира человека, внешне организована как диалог. Но диалог Коврина и призрака - это диалог героя с самим собой. <...>

Монах - воплощение нечистой силы, ибо с ним связан мотив заключения союза (договора) человека с чёртом, продажи души дьяволу. Это искуситель, который подсказывает Коврину миссию избранника, нашедшего истину. Слово за словом, кирпич за кирпичом возводит он вавилонскую башню гордыни в душе магистра. Но ни один из провокационных тезисов Монаха не вызывает в Коврине возражений, потому что в его душе уже было «сознание собственной высоты», вылившееся в гордыню - априорную убеждённость в собственной «особости», стремление заявить и утвердить себя в качестве личности исключительной. В этом свете «безумие» Коврина есть не что иное, как результат добровольного заложения души дьяволу. Двойник в разговоре льстит Коврину, пробуждая в нем гордыню: «То немногое, что сказал ему черный монах, льстило не самолюбию, а всей душе, всему существу его». Призрак говорил, что Коврин - Божий избранник, призванный служить вечной правде, что он гений, и «Коврин решил, что в словах монаха не было преувеличения».

Призраку Черного монаха присуща очевидная двойственность. С одной стороны, он разрушает психику Коврина и лишает его жизни, а с другой - наполняет жизнь героя смыслом. Невольно вспоминаются слова Мефистофеля о том, что он - часть зла, которая всегда желает блага. Фаустианская тема звучит в «Черном монахе» очень явственно. <...>

Система образов «герой и его двойник» реализуется не только на примере Коврина и Черного монаха. В определённый момент наступает раздвоение личности и Егора Семёныча Песоцкого: в нём «просыпается» другой человек. Перед свадьбой и Таня испытывает душевный разлад. Однако, ни душевные муки Тани, ни раздвоение личности Песоцкого не привели к появлению у них персонифицированных двойников, поскольку оба героя очень твердо стоят на земле. Коврин, Песоцкий и Таня образуют своеобразную лестницу - по своей способности к двоемирию. Наверху - Андрей Васильевич как человек, способный жить в двух мирах одновременно. На второй ступени - Егор Семёныч, в котором однажды «проснулся» другой человек. И того, и другого героя объединяет мания величия, хотя и в разной степени. Внизу этой воображаемой лестницы - Таня, чьи отвлечённые мечтания и грёзы не выходят за грань девических альковных переживаний. У неё и в помине нет следов мании величия. Напротив, героиня постоянно принижает себя, считая, что недостойна Коврина, мелка и ничтожна по сравнению с ним. Становится очевидным, что взаимное притяжение Тани и Андрея - это единство противоположностей, отсюда - их непонимание, приведшее к разрыву...

В повести реализован ряд двойнических оппозиций - дуальных моделей. Оппозиция норма - болезньвыписана Чеховым на примере жизни главного героя. Коврин оказывается сумасшедшим, но это состояние оценивается героями по-разному. Таня и её отец считают это душевной болезнью, патологией. Сам же Коврин, с посыла Черного монаха, видит в этом единственно возможное душевное состояние творческого человека, потому что «гений сродни умопомешательству». Более того, Коврин осознаёт свою психическую аномалию, но не желает от неё избавляться, т. к. Монах уверяет его в том, что здоровье принесено в жертву идее: «Что лучше? Это - то, к чему стремятся все вообще одарённые свыше благородные натуры». Таким образом, само понятие психической нормы размывается. Для Андрея Васильевича нормой оказывается возбуждение, экстаз - «все то, что отличает пророков, поэтов, мучеников за идею от обыкновенных людей» и что «противно животной стороне человека, то есть его физическому здоровью». Бинарная модель норма - болезнь, в понимании Коврина, из противоречия превращается в тождество, где норма = болезнь. В состоянии психического нездоровья счастлив сам герой, он делает счастливыми и окружающих. <...>

После лечения Коврина, которое Чехов описывает кратко, по-врачебному точно <...>, герой резко изменился. Он стал здоров, но вместе с тем - и раздражителен, скучен, капризен, придирчив, сух и холоден. Изменение внутреннего состояния сказалось и на его внешности: он подурнел и словно состарился, лицо пополнело и побледнело, вялой стала походка. По сути, Коврин перестал принадлежать самому себе. На первый взгляд - парадокс: находясь в плену иллюзий, герой был духовно совершенно свободен, но, освободившись от пут безумия, оказывается рабом праздной, обывательской, никчёмной жизни. И эти вторые узы для него несоизмеримо страшнее, на что указывает и символический смысл его бритой головы (знак раба в древней Европе). <...>

Оппозиция норма - болезнь трактуется Чеховым с двух сторон. То, что для обыкновенных людей является болезнью, для талантливых и одарённых - норма, и наоборот. <...>

Оппозиция бытовое - высокое представлена в ключе понятия о смысле жизни. Для Песоцкого смысл и дело всей жизни - его сад. <...> В нём он всё делает своими руками и раздражается, когда ему помогают. Далее, фруктовый коммерческий сад является источником большого дохода. Сад - это земное, бытовое дело, «красивое, милое и здоровое» составляет всю жизнь Песоцкого. «Вся наша жизнь ушла в сад», - подтверждает и Таня.

Любимое же дело Коврина не приносит материальных плодов, поэтому Песоцкому оно непонятно. Смысл жизни Песоцкого заключается в материальных вещах, Коврина - в высоких, отвлеченных. <...>

Оппозиция любовь - ненависть доминирует на протяжении всего повествования и имеет различные проявления. В первой части композиции демонстрируются многочисленные привязанности Коврина. Он <...> испытывает сыновнюю нежность к Егору Семёнычу, любит Таню <...>, наконец <...> любит своё дело, даже на прогулках он с удовольствием думает, что скоро опять сядет за работу. <...>

Во второй части любовь заменяется ненавистью. Коврина покинуло сладкое чувство умиления, Егор Семёныч его раздражает, <...> свою женитьбу на Тане <...> считает ошибкой, изводит жену капризами, намеренно причиняя боль <...> Метаморфоза происходит не только с Ковриным. Таня, которая любила его, считала необыкновенно умным и красивым, через год разочаровалась, а после смерти отца возненавидела всей душой. <...>

Для понимания истории души Коврина важна и оппозиция весело - скучно. Чехов акцентирует внимание именно на этих словах, хотя к каждому можно подобрать ряд синонимов, в зависимости от ситуации употребления. Весело, т. е. радостно, оживлённо было в той части сада, где было постоянное движение и росли удивительные по красоте цветы.Весело, т. е. легко было в доме Песоцких, где прекрасное настоящее сливалось для Коврина с проснувшимися в нём впечатлениями прошлого. Весело, т. е. отрадно для души, легко было Коврину разговаривать с Черным монахом.

Слово скучно также имеет несколько оттенков значений. Скучно (неинтересно) было во фруктовом саду, где во всём наблюдалась педантичная правильность. Скучно (неловко и тягостно) становилось в доме Песоцких, когда ссорились хозяева. Скучно (тоскливо и безрадостно) было в доме у тестя, когда там служили Всенощную. Наконец, после выздоровления Коврину стало скучно жить, т. е. бесцельно.

Дуальная модель начало — конец связана в контексте повести с числом два, которое лежит в основе многих событий и фактов повествования: Таня написала Коврину два письма, он дважды слышал «Валахскую легенду» Брага, Черный монах дважды являлся в виде смерча, у Коврина два раза в месяц случались приступы чахотки, несостоявшаяся лекция была назначена на второе декабря, а затем её два раза переносили. Наконец, новая жена Коврина была на два года его старше.

В некоторых случаях игра этими формами двойственности особенно значима. Таня написала два письма: в первом она приглашала Коврина погостить в Борисовке - и это даёт начало развитию сюжета. Из второго письма стало ясно, что пришел конец и счастью героев, и существованию любимого сада, и самой жизни, так как вслед за Песоцким умирает и Коврин.

«Валахская легенда» дважды предшествует появлению Черного монаха, и оба раза монах является в образе черного столба, вихря или смерча. Первое появление призрака положило начало сумасшествию героя, а второе предшествовало его смерти...

«Двойническая оппозиция» жизнь - смерть в повести связана с темой сада. Вся жизнь героев связана с садом, а его гибель сопровождает смерть Песоцкого, Коврина и непоправимо искалеченную жизнь Тани. Сад Песоцких аллегоричен. Это и воспоминание о райском саде, потерянного человеком, это наслаждение остатками рая на земле в саду, это тщетные попытки человека сотворить что-то необыкновенное, наконец, это превращение райского сада в коммерческие сады. <...>

Мифологема «сада» насыщена различными мифологическими и библейскими смыслами. Сад сакрализован в повести благодаря именам персонажей. И в целом, ономатология позволяет существенным образом прояснить глубинные смыслы «Черного монаха», поскольку в именах чеховских героев зашифрованы библейские и мифологические сюжеты и мотивы. Кроме того, имена программируют характеры, обнаруживая их семантическую глубину, космологическую суть.

В основе всей садоводческой деятельности Песоцкого лежит тщеславие. Однако это оказалось слишком непрочным основанием для сада и для всей жизни садовода в целом. В этом свете легко прочитывается евангельский смысл фамилии Песоцкого. Он построил свой дом (читай: сад и саму жизнь) на песке (ср. Мф. 7, 26), и когда случилась буря, дом рухнул. На тщеславие Песоцкого указывает и его имя. Егор (просторечная огласовка имени Георгий) отсылает нас к мифическому образу Егория Храброго из русских былин. Этот богатырь предстаёт в них как сознательный новый твореци устроитель вселенной, раздвигающий горы и раскачивающий дремучие леса. Намёк на противодействие Богу содержится и в его отчестве: Семёнович. Налицо аналогия с библейским старцем Симеоном Богоприимцем, который в своё время усомнился в тексте божественного пророчества (Лк. 2, 25—34; Ис. 7, 14). То есть тщеславие и высокомерие Песоцкого предстают как его вызов Богу.

Угадывается калька библейского сюжета книги Бытия. В райском саду - искуситель, уязвлённый червоточиной сомнения и безбожной самодостаточности - Песоцкий. В этом же саду - человек, которого искуситель заражает идеей избранности, гениальности, - Коврин. Печальный конец и того, и другого очевиден, печальна и судьба сада, купленного чужими людьми, потому что, по словам Христа, «Всяк сад, егоже не насади Отец Мой Небесный, искоренится», что понимал и Чехов. С темой библейского Эдема связан и завуалированный образ змия-искусителя. Очевидный драконоборческий мотив содержится в имени Песоцкого - Георгий: в нём присутствуют и драконоборец, и искуситель одновременно. Чудо св. Георгия о Змие напрямую соотносится с апокалиптической последней битвой добра со злом, отсюда и эсхатологический характер темы сада.

Отчество Коврина - Васильевич (от греч. базилевс - царь) связывает его с мифическим «царём змей» Василиском: оба они погибают от своих двойников (для Василиска это - отражение в зеркале). Знаковым является и имя героя - Андрей. Как и первозванный апостол, ставший «ловцом человеков», Коврин стал знатоком человеческих душ - психологом. Однако сам попал в сети, был уловлен в тенета гордыни и мании величия.

В чеховской повести представлены некоторые двойнические мотивы. Мотив двойного зрения реализован в том, что Монаха видит только Коврин. Ни Песоцкие, ни их гости, ни рабочие в саду его не замечают. Мотив двойной наследственности просматривается в том, что Коврин принадлежит двум мирам - миру людей и миру падших духов - благодаря своей матери и Песоцкому. Возвышенная, тонкая душа, способная преодолеть притяжение телесной оболочки, досталась Коврину от матери, которая прекрасно рисовала, писала стихи, пела, говорила на нескольких языках. Сын унаследовал от неё изящную манеру говорить и двигаться. Неслучайно и умирает Коврин от того же заболевания, что и его мать - от чахотки. От Песоцкого Коврину привилась поразительная работоспособность, его логический ум и даже некоторый фанатизм в любимом деле. Выше уже отмечалось, что именно Егор Семёныч посеял и взрастил в душе Коврина семена мании величия.

«Двойническим» же является мотив самозванства. Коврин - самозванный гений. И Таня, и её отец считают Андрея Васильевича великим: «А погоди... каков он будет лет через десять. Рукой не достанешь». Но, в сущности, никто не знает, чем же это «велик» магистр Коврин. Песоцкий даже не очень точно осведомлён о роде его занятий: «Ты ведь всё больше насчёт философии?» Никто не говорит и о «великих» открытиях магистра или его трудах. Упоминаемая вскользь работа философа оказывается компиляцией. Очевидно, что только восторженные мнения почитателей, основанные исключительно на личной симпатии, возвели Коврина на пьедестал гения.

Подводя итоги, мы можем отметить, что феномен двойничества является организующим фактором поэтики повести Чехова «Черный монах» и реализуется на всех уровнях: и по форме, и по содержанию. Благодаря анализу этого явления становится возможным следующее прочтение сокровенного смысла повести. Коврину, как и другим людям, Бог дал испытание, целью которого было очищение души. Но герой не выдержал этого испытания, променяв подлинное нравственное перерождение на мнимое. Испытание послано и главному оппоненту Коврина - Песоцкому. Но и тот, одержимый бесом тщеславия, умирает в состоянии тяжёлого духовного кризиса.

Сделав своими героями людей значительных, имеющих определённый вес в обществе (Коврин - магистр философии, преподаватель университета, Песоцкий - известный в России садовод), писатель констатирует кризис духовности в современном ему обществе. Конец XIX века охарактеризован небывалым взрывом агрессии и жестокости: развернувшийся «народнический» террор, повсеместные стачки, забастовки и демонстрации с лозунгами, призывающими к насилию.

Чехов показал, что глубинные корни жестокого социального кризиса в России кроются в кризисе духовном, а именно в кризисе веры, который прикрыт внешним благополучием таких, как Коврин и Песоцкий. В этом свете повесть «Черный монах» предстает как произведение, выражающее гражданскую позицию автора.

Из ст.: Грудкина Т.В. Двойничество как организующий фактор поэтики повести А.П. Чехова «Черный монах» // Наш Чехов : сб. ст. и м-лов. – Иваново: Ив. гос. ун-т, 2004. С. 102-120.

 

[1] Рассказ «Воры» (1890). – прим. сост.

[2] Юрий Николаев – псевдоним Ю.Н. Говорухи-Отрока. – прим. сост.

[3] Мания величия (лат.) – прим. сост.

© 2009-2015 Минкультуры России