Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

Первая публикация – газета «Русские ведомости». 1894. № 104, 15 апреля (под названием «Вечером»).

  

 

 

«ЖИЗНЬ ПОЛНА ВЫСОКОГО СМЫСЛА»
(В.П. Альбов)

<...> В последние годы в творчестве г-на Чехова намечается новый и очень важный перелом. Временами прорывается ещё прежнее настроение, но нет уж и следа прежнего уныния, подавленности, отчаяния. Напротив, все сильнее слышится что-то новое, бодрое, жизнерадостное, глубоко волнующее читателя и порой необыкновенно смелое. Самый талант его как будто впервые расправляет крылья и легко и свободно, без всяких усилий и без всякого насилия, создает необыкновенно прелестные образы, дышащие глубокою художественною правдой. Нет и следа прежней надуманности, от чего не свободны даже лучшие его произведения прежнего времени <...> Чувствуется, что у него под ногами какая-то твердая почва, что он нашел наконец то, что он так долго искал.

Эти новые черты уже заметно и, кажется, впервые сказались в маленьком рассказе «Студент» <...> Великопольскому первому из персонажей г-на Чехова жизнь показалась «полною высокого смысла» <...>.

Из ст: Альбов В.П. Два момента в развитии творчества Антона Павловича Чехова (критический очерк) // Мир Божий. 1903. № 1. С. 103-104.

 

 

    

«ЖИЗНЕРАДОСТНЫЙ ВЗГЛЯД НА МИР»
(Г.П. Бердников)

<...> С наибольшей широтой этот [жизнерадостный в своей философской основе] взгляд на мир <...> высказан Чеховым в рассказе «Студент» <...>

На четырех страничках этого удивительного произведения писатель показывает, как случайная встреча у костра с простыми женщинами-крестьянками резко меняет настроение героя <...>

Писатель высоко ценил свой рассказ <...> . И это понятно. Обозначенная в этой лирико-философской миниатюре тема любви к жизни и сладкого ожидания счастья с годами будет приобретать все большее значение в творчестве Чехова, звучать все увереннее и настойчивее в его произведениях. Весьма знаменательно также, что мысли о торжестве правды и грядущем счастье были подсказаны герою общением с людьми из народа. Не с избранником-провидцем, а с простыми, безграмотными деревенскими бабами. Это зерно ещё одной, важнейшей особенности последующего чеховского творчества.

Из кн.: Бердников Г.П. Чехов. М., 1974. С. 330-331.

 

 

    

«ПОЛЕМИКА С РУССКОЙ РЕЛИГИОЗНОЙ ФИЛОСОФИЕЙ»
(П.Н. Долженков)

<...> Герой этого произведения говорит о правде и красоте, связывая их друг с другом. Это заставляет вспомнить о русской религиозной филосо­фии, одной из особенностей которой было рассмотрение добра, правды и красоты в их единстве. В строчках рассказа: «Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекающих одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой», - очевидна аллюзия на мысль, высказанную одним из русских религиозных мыслителей - Достоевским в «Братьях Карамазовых»: «...все как океан, все течет и соприкаса­ется, в одном месте тронешь - в другом конце мира отзовется», - говорит старец Зосима. Трогательность и человечность рассказа студента, его понимание согрешившего апостола и сочувствие ему напо­минают собой общий дух поучений Зосимы, противопоставленный отцу Паисию с его гневно-обличительным пафосом и нетерпением к греху и человеческой слабости. Чеховский герой видит в красоте одну из основ жизни человечества, примерно так же говорится о ней в «Братьях Карама­зовых» и других произведениях Достоевского. Жизненный путь Зосимы - путь от греховности к старчеству. Путь студента в рассказе - путь от гре­ха (он охотится, да еще в страстную пятницу, пропустил вечернюю служ­бу в церкви, на которой обязан был быть) к возвышенным и прекрасным мыслям и чувствам. Возможные отсылки к роману Достоевского можно видеть и в том, что если в начале «Братьев Карамазовых» Зосима пропо­ведует отцу и сыновьям, то герой Чехова рассказывает легенду матери и дочери, в том, что студента зовут Иван, и он, как Иван Карамазов, расска­зывает легенду, правда, не собственного сочинения.

Чехов не отвергает выводы студента, он заставляет сомневаться в них, превращает их в гипотезу тем, что дает им в качестве фона громадный во времени и пространстве мир, показывая, сколь мала имеющаяся не только у Великопольского, но и у науки, философии изученная (а главное, дос­тупная для изучения) фактическая база.

В этом небольшом произведении, на наш взгляд, Чехов полемизирует с русской прежде всего религиозной философией, показывая, что обоб­щения такого уровня, из которых философы исходят, и, соответственно, метафизические построения, которые они создают, имеют в своих осно­ваниях слишком мало фактических данных, а потому не могут быть при­няты как неоспоримая истина. В «Студенте» писатель оказывается близок в занятой им позиции к позитивизму в его критике метафизических, умо­зрительных построений.

Из кн.: Долженков П. Н. Чехов и позитивизм. Изд. 2-е, испр. и доп. М., 2003. С. 23-24.

 

 

     

«РЕПЛИКА В ДИАЛОГЕ С Л. ТОЛСТЫМ»
(А.Г. Головачева)

<...> Чеховский рассказ прочитывается как реплика в художественном диалоге с автором «Войны и мира». По ряду своих особенностей, по форме и содержанию «Студент» соотносится с одним из самых запоминающихся отрывков из эпопеи Толстого, а именно — началом второй части третьего тома, где изображены две знаменательные встречи Андрея Болконского со старым дубом. <...>

В объемистой книге Толстого этот отрывок занимает менее пяти страниц. Он входит в повествование как притча, целостное произведение, имеющее свое начало, сюжетное развитие и завершение. Рассказ «Студент» уместился на неполных четырех страницах. На малом пространстве двух текстов отчетливей проступает их структурное сходство: поначалу — круг безнадежных мыслей героев, затем — непредвиденная встреча, разрывающая его и дающая иное направление мыслям, возникающее новое ощущение — непрерывности, вечности лучших человеческих побуждений, находящее выражение в образе невидимой единой цепи, и итог — чувство обновления и просветления в душе героев. В обоих случаях отмечена гармония между душевным обновлением и просветлением природным: в романе получает особый смысл блеск солнца и молодой листвы, в рассказе средь вечерней тьмы неожиданно открывается взгляду яркая полоса зари. Соответствие отмечается и в финальном упоминании о возрасте каждого из героев: смысл возрастной детали здесь одинаков — обозначить для каждого перспективы его неисчерпанных жизненных возможностей.

Разительное структурное, формальное сходство двух текстов подкрепляется их тематическими, смысловыми соответствиями. Понятия правды и красоты, центральные в рассказе Чехова, были основополагающими и в романе Толстого. Важен в «Войне и мире» и образ соединяющей всех невидимой цепи. В эпизоде, вспоминавшемся князю Андрею как «Пьер на пароме», этот образ встречается в речи Пьера Безухова. Как и в мыслях чеховского студента, в разговоре Пьера с Андреем образ невидимой цепи также связан с представлением о «правде» и тоже служит аргументом, противостоящим представлению о жизненном зле. <...>

Обратим внимание: в «Студенте» упоминание о связующей цепи соседствует с упоминанием о том, что Иван Великопольский «переправлялся на пароме через реку». Вслед за Толстым Чехов использует образы реки и переправы в двух значениях — реальном и символическом. В поэтике обоих писателей «связь с самыми простыми физиологическими вещами» не исключает и не отменяет их далеко не бытового прочтения. Река, паром, огонь костра, подъем героя на гору, вид неба на западе с узкой светящейся полосой зари — все это зримые детали материальной картины мира, за которыми, однако, проступает не менее важный второй, магический смысл древнейших символов. При этом образ реки — «символ необратимого потока времени», а также «символ направления» — поддерживает образ «непрерывной цепи событий, выте­кавших одно из другого», опровергая первоначальные представления студента о жизни как замкнутом однообразном круге.

По оценке Толстого, разговор с Пьером на пароме стал для князя Андрея «эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь». После двух встреч со старым дубом в его жизни рядом с «правдой» окажется «красота», и тогда обозначится уже видимый перелом его жизни. В душевных тайниках Андрея Болконского в одно целое сплетутся «мысли, связанные с Пьером, с славой, с девушкой на окне, с дубом, женской красотой и любовью, которые изменили всю его жизнь». В чеховском рассказе жизненная позиция Ивана Великопольского изменится под воздействием «правды и красоты» человеческих чувств, не исчезающих на земле вопреки тяготам жизни. Между этими нравственными ситуациями есть как сходство, так и различие. Но нельзя не признать, что прикосновение к «главному в человеческой жизни» вызвало и у князя Андрея, и у чеховского студента, людей с неравным житейским опытом, не только схожие размышления, но и поразительно совпадающие выводы. В какой-то момент между текстами романа и чеховского рассказа исчезают границы, как при слиянии согласованных диалогических реплик в монолог. <...>

Очевидно, что, отказавшись от «морали» Толстого к середине 1890-х годов, Чехов вовсе не распрощался с Толстым и далеко не всему «толстовскому» провозгласил: «се оставляю дом ваш пуст». Даже само это евангельское выражение, подобранное Чеховым по отношению к Толстому в пору работы над «Студентом», перекликается с темой и евангельскими цитатами в рассказе. Известно, что Чехов по-особому будет относиться к этому своему рассказу. По воспоминаниям И. Бунина, когда писателя слишком уж задевали обвинения критиков в «пессимизме» и «сумеречности настроений», он, возражая, обычно выдвигал следующий довод: «А какой я нытик? Какой я “пессимист”? Ведь из моих вещей самый любимый мой рассказ — “Студент”». В 1901—1902 годах на той же крымской земле, где родилась эта вещь, Чехов не раз будет встречаться с Толстым, а незадолго до этих встреч, в январе 1900 года, напишет о нем из Ялты: «...я ни одного человека не любил так, как его...». Так в конечном итоге соединятся в одной ассоциации самый любимый рассказ — и любимый писатель, о котором Чехову думалось в пору создания его первого ялтинского шедевра. <...>

Из ст. : Головачева А.Г. «Студент»: первый крымский рассказ Чехова // Вопросы литературы. 2006. № 1. С. 276-296.

 

 

   

«РАЗЛАД С БОГОМ И ОБРЕТЕНИЕ ВЕРЫ»
(Н.В. Капустин)

<...> Многие исследователи не в полной мере учитывают, что действие рассказа происходит в Великий пост, Страстную неделю, а более конкретно — в Великую пятницу. Любому верующему (да и не только) хорошо известно, что Святой великий пост есть время молитвы и покаяния, когда каждый должен попросить у Господа прощения своих грехов (говением и исповедью) и достойно причаститься святых Христовых тайн.

Герои чеховских пасхальных рассказов, как, разумеется, и ав­тор, прекрасно знают об этом. И потому никак нельзя пройти мимо того, что Иван Великопольский — студент духовной академии — в Великую пятницу выходит на охоту. Сказано об этом очень кратко, спокойно, в привычном для Чехова констатирующе-информационном плане и, вероятно, потому очень часто не замечается: «Протянул один вальдшнеп, и выстрел по нем прозвучал в весеннем воздухе раскатисто и весело <...> Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращаясь с тяги домой, шел все время за­ливным лугом по тропинке». Возможность авторского недосмотра (как же может в Великую пятницу охотиться студент духовной академии?) должна быть исключена. Исключена хотя бы потому, что герои других чеховских пасхальных рассказов хорошо помнят, как вести себя в Страстную неделю. Вводя в пасхальный рас­сказ «охотничий» мотив, Чехов дает понять, что пессимистическое настроение Ивана Великопольского определяется не «физиологи­ческими моментами», не изменившейся погодой (во всяком случае не только ими), а вещами несравнимо более серьезными. Речь идет о разладе человека с Богом.

Этот основополагающий конфликт произведения формируется в его дофабульном пространстве. Действительно, не будь такого раз­лада, студент духовной академии на весеннюю тягу, конечно бы, не отправился. Как Иван Карамазов вступает в конфликт с Творцом, возвращая тому «билет», так и Иван Великопольский предъявляет ему свой счет. Пессимизм чеховского героя — достаточно выстрадан­ный. Его охота, сетования в Пост на то, что дома нечего есть, пред­ставления о бесцельном круговороте жизни — формы отступничества от Бога, если угодно, богоборчества, хотя это и звучит непривычно по отношению к герою Чехова.

Становится понятным, почему на первом плане в пересказе студентом евангельского сюжета оказывается личность отрекше­гося от Христа апостола Петра, почему отношение к нему согрето таким сочувствием: поступок и переживания Петра в сознании героя соотносятся с собственными поступками и переживаниями. В рассказе есть прямые указания на эту соотнесенность: «Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр, — сказал студент, протягивая к огню руки. — Значит, и тогда было холодно». И чуть далее: «С ними около костра стоял Петр и тоже грелся, как вот я теперь». Работники из рассказываемой Ива­ном Великопольским истории неявно, почти незаметно сближены автором с работниками, поившими на реке лошадей, из фабульного времени произведения.

В то же время эти соответствия возникают у студента еще и по­тому, что он хочет усилить выразительность своего рассказа, сблизив то, что происходило давно, с конкретной жизненной ситуацией. Вообще, мотивируя слова и поступки героя, Чехов избегает какой-либо строгой логической выстроенности. Та логика мотивировок, о которой шла речь, — логика художественная, открывающаяся не столько герою, сколько автору, а за ним читателю. Многие мысли и переживания студента рождаются неосознанно и непреднамеренно. Психологическое состояние Ивана Великопольского может служить выразительным примером к ставшему классическим положению 3. Фрейда: «Психические процессы сами по себе бессознательны, сознательны лишь отдельные акты и стороны душевной жизни»[1].

В соответствии с жанровой традицией пасхального рассказа чеховский герой преодолевает свое мрачное настроение, но моти­вировка происходящих с ним изменений и их результат имеют ряд особенностей.

Иван Великопольский находится в разладе с Богом. Вместе с тем его душевный и мировоззренческий опыт (сын дьячка, студент духовной академии) противоречит безусловному и бесповоротному закреплению этого конфликта. Чеховский герой — студент, то есть человек, который по своей сути еще только накапливает знания о мире, находится в состоянии, подразумевающем движение взглядов, вполне понятные переходы мыслей и чувств. Семантику «переход­ности» содержало и первоначальное название рассказа — «Вечером», фиксировавшее то неустойчивое время суток, когда день прошел, а ночь еще не наступила. Ивана Великопольского не назовешь чело­веком с окончательно сложившимся мировоззрением. Вот почему традиционный элемент пасхального рассказа — «чудо» преображе­ния, зачастую не мотивированное авторами, в рассказе Чехова — не вполне «чудо». Во всяком случае, изменение чувств и мыслей героя тонко и многоаспектно мотивировано, хотя и дается при помощи характерного для пасхального рассказа наречия «вдруг»: «И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух».

Непосредственным толчком к изменению мировосприятия Ивана Великопольского оказывается реакция его слушательниц, не допускающая однозначного истолкования того, что происходит в их душах. <...> Рассказ Ивана Великопольского тронул Василису и Лукерью, заставил вспомнить о чем-то своем (вероятно, и о каких-то своих слабостях), вызвал сочувствие к Петру, которое рассказчик полубессознательно переносит и на себя. Для чеховской позиции характерно, что «преображение» Ивана Великопольского происходит не в церкви, где чаще всего изменяются герои пасхальных рассказов, а в открытом пространстве, на вдовьих огородах, где «жарко, с тре­ском, освещая далеко кругом вспаханную землю», горит костер. Мгла, холод, ветер — эти спутники одиночества героя, его тяжелого расположения духа — сменяются теплотой костра, теплотой человеческого участия и сострадания (ту же семантику имеет образ костра и в повести). Не может не вызвать восхищения художественная органика, непритязательная естественность чехов­ской символики: огонь реального костра — теплота человеческого общения и, вероятно, реализация евангель­ской метафоры света («И свет светит во тьме, и тьма не объяла его»; Иоан. 1 : 5).

Изменения, происходящие с Иваном Великопольским, мало понимать как движение мысли. Это и движение чувства, и, пожалуй, чувства в первую очередь. Ключевое слово, характеризующее его новое состояние, — «радость»: «И радость вдруг заволновалась в его душе...» <...>

Уныние Ивана Великопольского сменяется радостью, дающей новое направление его мыслям о связи времен. Пессимистический, не допускающий перспективы вариант восприятия времени («все эти ужасы были, есть и будут») переходит в противоположный: «Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого <...> правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались не­прерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле...».

«Правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника...» — это, вне всякого сомнения, «правда и красота» Христова учения, жертвы Христа во имя людей. Герой пасхального рассказа Чехова, подобно героям других пас­хальных рассказов, преодолевает душевный и духовный кризис. Главная тема рассказа «Студент» — обретение веры человеком, если и не окончательно утвердившимся в своем неверии, то, по крайней мере, стоящим на пути к этому. Остальное при всей значительности в контексте художественного целого лишь сопутствует теме.

Из ст. : Капустин Н.В. Судьба пасхального рассказа у А.П. Чехова // А.П. Чехов : Диалог с традицией. М., 2007. С.482-485.

 

[1] Фрейд 3. Введение в психоанализ: Лекции. М., 1991. С. 11.

© 2009-2015 Минкультуры России