Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

Первая публикация – журнал «Русская мысль». 1895. № 1.

   

 

 

ЧЕХОВ – М.П. ЧЕХОВОЙ
29 сентября 1894 г.

<...> Для «Русской мысли» я пишу роман из московской жизни. Лавры Боборыкина не дают мне спать и я пишу подражание «Перевалу»[1].

 

 

   

«ГАМЛЕТ ЗАМОСКВОРЕЧЬЯ»
(А.М. Скабичевский)

Рассказ г. Чехова «Три года» <...> прошел незаметно, не возбудив в публике никаких толков ни за, ни против. <...> Автор просто-напросто рассказывает без затеи день за день три первые года вступившей в брак четы и внезапно прерывает свой рассказ, как говорится, ни на чем, на загадочном восклицании героя: «поживем — увидим», и читатель остается в недоумении; ему предоставляется самому угадать, что должно последовать далее.

Тем не менее, рассказ г. Чехова заключает в себе весьма любопытные картины современной русской жизни, и в нем есть над чем поразмыслить.

По содержанию своему рассказ принадлежит к той же категории, как и «Бабье царство» г. Чехова же, помещенное два-три года тому назад также на страницах «Русской мысли». Здесь, в свою очередь, изоб­ражаются нравы современного московского первогильдейного купечества, которое в последнее время так часто пародируют в нашей беллетристике. Немало над этим купечеством потрудились гг. Боборыкин и Вас. Ив. Немирович-Данченко; в последнее же время принялся за него и г. Чехов.

Но у г. Чехова это самое купечество изображается несколько иначе <...> Мы видим в них печаль­ную раздвоенность и вечное сидение между двумя стульями. Они являются воспитанными в домостроев­ских порядках темного царства, в том обезличивающем режиме, который так ярко рисуется в комедиях Островского и так глубоко разобран в знаменитой статье Добролюбова «Темное царство». Образование самое высшее не в силах оказывается возродить их и освободить от тлетворного влияния этого режима; оно только освещает тот мрак кромешный, в каком они прозябают, показывает им все их нравственное ничтожество, но вместе с тем внушает им горькое сознание безвыходности их положения, — зависящее от полного отсутствия в них воли и энергии выйти на какую-нибудь иную дорогу. Перед нами какие-то ублюдки: полуевропейцы, полуазиаты, у которых интимная жизнь задних комнат совершенно расходится с жизнью парадных покоев. <...>

Таким же Гамлетом Замоскворечья, унылою жертвою темного царства является перед нами герой «Трех годов» Алексей Федорович Лаптев. <...>

Университет, развивши ум героя, внушивши ему сознание всего ужаса и всей мерзости его домашней жизни, в то же время не в силах был изменить его натуру, привить ему сильный характер, отвагу, муже­ство и т. п. Из него развился человек в полном смысле этого слова невзрачный, ничтожный, мелкий, не способный ни на какой решительный шаг и не знавший, что ему делать с миллионами, которые тяготили его и угнетали, как кошмар. Он был уверен, что миллионы и дело, к которому у него не лежала душа, испортят ему жизнь и окончательно сделают из него раба. <...>

И во всех делах и обстоятельствах жизни у него было одно и то же болезненное раздвоение. <...> И что же мудреного, что в результате всех этих гамлетовских шатаний, рефлексии и сидений между стульев у Лаптева вырвались нижеследующие горькие слова, когда брат его Федор заметил ему, что они не прохвосты какие-нибудь, а представители именитого купеческого рода: «Какой там именитый род? Драный род! <...> Отца драл дед, меня и тебя драл отец <...>».

Боже, сколько неподкрашенной жизненной правды во всем этом! Лаптев — это живой, осязаемый, на каждом шагу встречающийся в нашей жизни тип, это прямое наследие темного царства, логическое его последствие. Он так и напрашивается на обобщение в самом широком виде, и не трудно было бы доказать, что в каждом из нас рядом с обломовщиной сидит лаптевщина, все мы в том или ином отношении Лаптевы!

Из ст.: Скабичевский А.М. «Три года», рассказ А.П. Чехова // Новости и Биржевая газета. 1895. 20 апреля. (Цит. по: Флемминг, с. 514-515).

 

 

    

«ЧТО ПРОИС¬ХОДИТ В ДУШЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ “ТЕМНОГО ЦАРСТВА”»?
(Р.И. Сементковский)

<...> Посвящен этот рассказ описанию быта московского купечества, богатого, именитого. Когда эта тема затрагивается нашими беллетристами, критика снова пожимает плечами: дескать, пошла мода на описание быта московских денежных тузов. «Китай-город» г. Боборыкина a fait fortune[2]. И вот беллетристы теперь ему подражают. Но почему <...> несмотря на не всегда удовлетво­рительную форму его произведений, комичность некоторых его приемов, «Китай-город» имел такой успех? Если вдуматься в лежащий перед нами рассказ Чехова, то мы ясно поймем, какие мысли волнуют беллетри­стов и их читателей при изучении быта московского купечества. Когда в разгар движения 60-х годов один из больших наших художников отдернул завесу, скрывавшую «темное царство», это было своего рода открове­нием. Но отнеслись мы к этому откровению точно так же, как раньше отнеслись к бессмертным типам, выведенным Фонвизиным и Гоголем. Мы смеялись, злобствовались, возмущались, но не задавались серьез­но вопросом: из кого собственно состоит главным образом русское общество, — из этих Простаковых, Скотининых, Митрофанов, Хлестаковых, Собакевичей, Маниловых, Кит Китычей или из нас, интеллиген­тных людей, стоящих на высоте европейской образованности? <...>

Откуда взялось «темное царство», изображенное нам Островским? Оно выросло из народа и связано с ним бесчисленными нитями; оно — плоть от народной плоти, кровь от народной крови. Разбогатевший кресть­янин становится деревенским кулаком, купцом в уездном или губернском городе, наконец — в первопрес­тольной столице. И эта народная денежная аристократия имеет вес, влияние, распоряжается громадными капиталами, которые могут получить весьма различное назначение. Какая же связь установилась между европейски образованной интеллигенцией и этим темным царством? Что дает ему интеллигенция? Какое влияние она на него имеет? «Темное царство» во многих отношениях не представляется таким темным, как описывал нам его Островский. И оно начало приобщаться к культурным требованиям времени. Кит Китычи дают теперь образование своим детям, и они почитывают газеты и журналы, при случае даже их издают, и литераторы не брезгают этою их слабостью, стараясь воспользоваться для своих целей капиталами «тем­ного царства». <...> Но источник, из которого получаются эти капиталы, остается приблизительно прежний; не изменились и вза­имные отношения между интеллигенциею и «темным царством». Первая смотрит на замоскворецкую де­нежную аристократию с высоты просветительных идей, а темное царство взирает на интеллигенцию с высоты туго набитого кармана и значительного общественного влияния. Дружелюбия в их отношениях не замечается, пренебрежения же с обеих сторон очень много. Те гуманные идеи, которые составляют святое святых всякого истинно просвещенного человека, не встречают до сих пор достаточного уважения среди «темного царства», и виновата в этом не одна его темнота, виноваты в этом, — нечего греха таить, — в значительной степени мы сами. Трудно яснее указать на эту нашу вину, чем это сделано г. Чеховым в его рассказе. Амбарный миллионер Лаптев окружен интеллигенцией. Он сам получил уже образование, бывал за границей, жена его — дочь доктора, в доме у него постоянные гости — учитель и литератор, студент, адвокат. Он рвется из «темного царства» на свет, он страстно желает создать себе жизнь, достойную челове­ка, но из этого ничего не выходит. Все просветительные идеи, какие он воспринимает, оказываются бес­сильными не только двинуть его на какое-нибудь значительное общественное дело, но и обеспечить его личное счастье. Он раздает деньги направо и налево, жертвует, но без всякого определенного плана, без всякой идеи. Сильно в нем только отвращение к амбару — источнику его богатства, а во всем остальном он является — как он сам говорит о себе — «моллюском, мозгляком, робеющим перед ничтожествами, кото­рые стоят неизмеримо ниже его и умственно, и нравственно». Он чувствует себя постоянно перед кем-то виноватым, но решительно не знает, как выйти из этого душевного настроения. <...>

Мы не разбираем рассказа г. Чехова; мы только указываем на основную его идею. Но никто не станет отрицать, что эта идея в высшей мере жизненная, что пора в самом деле подумать, что именно получает от нас широко раскинувшееся по лицу всей земли русской темное царство в смысле удовлетворения его самых настоятельных запросов. Миллионер Лаптев не выдуман г. Чеховым; он существует в самых разнообразных видах. Осмеивать его легко, но понять его труднее. Г. Чехов старается раскрыть нам, что проис­ходит в душе представителей «темного царства», тронутых просветительными идеями, и мы видим, что это — вопрос громадного значения, что его надо решить, — решить не путем простого негодования, а путем осмысленной практической деятельности. <...>

Из ст.: Сементковский Р.И. Что нового в литературе? // Ежемесячные литературные приложения к журналу «Нива». 1895. № 6. Стб. 355-358.

 

 

  

«ЗОНТИК КАК СИМВОЛ СЧАСТЬЯ»
(А.А.Белкин)

<...> Художественная деталь для Чехова, если можно так выразиться, принципиальна, она более многозначна и активна, чем у других великих художников слова. <...>

У Чехова неоднократно встречается такая мелочь бытового обихода, как зонтик. Зонтик в рассказе «Человек в футляре» стал нарицательным образом. Учитель Беликов без зонтика - неполон. Пальто, застегнутое на все пуговицы, галоши и зонтик даже в сухую погоду - воплощают характер Беликова, его осторожность, замкнутость, страх перед всем новым. Деталь избрана не из области его службы (он же учитель), не интимной жизни (он ведь влюблен в Bapеньку), а из круга мелочей быта. Ибо Беликов не способен ни учить, ни любить. Его страх перед живой жизнью обнаруживается преимущественно в мелочах быта.

Теперь сравним беликовский зонтик с другим зонтиком из повести Чехова «Три года».

Впервые зонтик встречается в первой главе повести и воспринимается не как художественная деталь, а как случайная подробность. Без таких незначащих подробностей не может жить произведение. Более того, без этих случайных подробностей произведение перестанет быть художественным, подобно тому как любой живой организм состоит из случайных и закономерных, общих и индивидуальных элементов. Только после того, как эта подробность - зонтик - пять раз встретится на протяжении повести и прозвучит музыкальным аккордом в концовке, он превращается в нашем сознании в тонкую, сложную, психологически содержательную художественную деталь, <...> через которую раскрывается чувство Лаптева.

Так посмотреть на вещь, забытую девушкой, может только человек, влюбленный в нее. Наше внимание останавливает необычайная метафора - «пахнет счастьем». Мы ощущаем этот зонтик как психологическую и лирическую художественную деталь. Когда Лаптев увидел Юлию и сказал ей о зонтике, та протянула руку, чтобы взять его, но Лаптев «прижал его к груди и проговорил страстно, неудержимо отдаваясь опять сладкому восторгу, какой он испытал вчера ночью, сидя под зонтиком: Прошу вас, подарите мне его. Я сохраню на память о вас... о нашем знакомстве. Он такой чудесный!

«Возьмите, - сказала она и покраснела. - Но чудесного ничего в нем нет».

Лирический подтекст этого эпизода все тот же - герой переживает влюбленность, и на вещь любимой женщины падает отблеск его чувства. Через эту вещь, безразличную в других случаях, и в другом душевном состоянии героя, обнаруживается развитие его чувства. Впрочем, неоднократно описывались влюбленные, проливавшие слезы над какой-нибудь вещицей, которую они выпросили у девушки. В сущности, ничего оригинального здесь Чехов не создал. Может быть, это даже банальный прием. Однако он достаточно настойчив у Чехова. Когда Лаптев объясняется с Юлией Сергеевной, мы вновь читаем: «Он опять прижал к груди зонтик и сказал тихо, неожиданно для самого себя, не узнавая своего голоса: Если бы вы согласились быть моей женой, я бы все отдал».

Однако зонтик действительно является чудесным, в отличие от того, что думала о нем Юлия Сергеевна. Чудесным является не только превращение его из случайной подробности в художественную деталь, но и превращение этой художественной детали, раскрывающей сентиментально-психологические чувства героя, в такую деталь, которая наполняется впоследствии значительно более глубоким, сложным содержанием. Она возбуждает у нас философские размышления о жизни вообще, о судьбах людей, об изменении человеческих чувств. Эта художественная деталь позволяет нам воспринять и отношение к жизни Лаптева и Юлии Сергеевны, ставшей его женой, и некоторые стороны взглядов на жизнь самого Чехова.

После того как Лаптев женился на Юлии Сергеевне и прожили они три года, зонтик ни разу не появляется в повести. И лишь в самом конце он возникает вновь. Лаптев понял, что эти годы прожиты были не так, как надо. С грустью говорит он жене, что счастья «не было никогда у меня, и, должно быть, его не бывает вовсе. Впрочем, раз в жизни я был счастлив, когда сидел ночью под твоим зонтиком. Помнишь, как-то у сестры Нины ты забыла свой зонтик?.. Я тогда был влюблен в тебя и, помню, всю ночь просидел под этим зонтиком и испытывал блаженное состояние». Вслед за этой фразой нам и открывается многозначность чеховской художественной детали.

Далее в повести читаем: «В кабинете около шкафов с книгами стоял комод из красного дерева с бронзой, в котором Лаптев хранил разные ненужные вещи, в том числе зонтик. Он достал его и подал жене: Вот он. Юлия минуту смотрела на зонтик, узнала и грустно улыбнулась.

- Помню, - сказала она. - Когда ты объяснялся мне в любви, то держал его в руках, - и, заметив, что он собирается уходить, она сказала: - Если можно, пожалуйста, возвращайся пораньше. Без тебя мне скучно.

И потом она ушла к себе в комнату и долго смотрела на зонтик».

Зонтик приобретает новую, специфически чеховскую функцию. Вначале зонтик был той бытовой вещью, благодаря которой можно было обнаружить сентиментально-психологическое состояние влюбленного героя. Это было тонко раскрыто Чеховым. Но это все же не была специфически чеховская художественная деталь. Она была вполне уместна в этой роли и у Тургенева и у Гончарова. К концу повести «Три года» зонтик воспринимается как своеобразный поэтический символ счастья. Когда Лаптев утерял ощущение счастья, то и зонтик хранился в комоде в числе ненужныхвещей. Когда, как это можно догадаться в конце повести, Юлия через три года начинает переживать влюбленность в своего мужа, которой тот никак не мог добиться ранее, вновь появляется зонтик и рядом с ним, как аккомпанемент: «Без тебя мне скучно... потом долго смотрела на зонтик».

До Чехова никто не воспринимал так вещную деталь. Я бы сказал так: зонтик, в «Человеке в футляре» выполняющий сатирическую функцию, -это продолжение гоголевских традиций. Он же в первой главе повести «Три года» - это развитие тургеневской манеры. И, наконец, сейчас мы видим, как зонтик выполняет символически-лирическую роль, он появляется для того, чтобы передать эволюцию человеческих чувств. Прозаическая бытовая вещь выражает лирическое восприятие жизни. Это и есть подлинно чеховский зонтик. <...>

Из ст.: Белкин А. А. Чудесный зонтик // Литературная газета. 1960. 26 янв. (Цит. по: Белкин А. А. Читая Достоевского и Чехова. М., 1973. С. 221-229 ).

 

 

    

«ОТВЕТ Л. ТОЛСТОМУ»
(В.Б. Катаев)

<...> Создавая повесть «Три года» (1894), Чехов шутливо замечал, что ему не давали покоя «лавры Боборыкина». Но в неменьшей степени и эта повесть содержит продолжение полемики с «Крейцеровой сонатой». История московского миллионера Алексея Лаптева и его жены Юлии — еще один вариант современных семейных отношений. Вариант без супружеской измены, хотя герои испытывают и ревность, и ненависть в ответ на любовь (гл. X). Через искушение измены проходят и Лаптев (гл. VII, сцена с Рассудиной), и Юлия (гл. XI — с Панауровым). Но автору интересна на этот раз семья, в которой не действует основной фактор, двигавший семейный конфликт в «Крейцеровой сонате». Нет измены, которую Толстой считал неизбежным спутником современной семьи, но сколько и тут драматизма, перипетий, непредвиденного!

Здесь в отличие от «Дуэли» и «Жены» как бы принимается условие, которое, по Толстому, является залогом спокойной и счастливой супружеской жизни: брак Лаптевых держится на «нравственном отношении» к другой стороне. И что же? Сколько за эти первые три года супружеской жизни пережито несчастий, через сколько неожиданных изменений проходят взаимоотношения Лаптева и Юлии! И в этом содержится ответТолстому: семейный покой, семейное счастье зависят отнюдь не от следования религиозной основе брака или уклонения от нее.

В свете исследуемых в «Трех годах» жизненных си­туаций и историй те выводы, которые в «Крейцеровой сонате» объявлялись действительными для «0,99 супружеств», оказываются решениями, не приложимыми ко множеству индивидуальных случаев. Толстовской общей для всех «простой истине» противопоставляется множество случаев и обстоятельств, эту истину осложняющих, делающих ее не универсальной и не абсолютной.

Из кн.: Катаев В.Б. Литературные связи Чехова. М., 1989. С. 76-77.

 

[1] Роман П.Д. Боборыкина (1836-1921) «Перевал» (1894) посвящен идейному «перевалу» в жизни русского общества, формированию европейски образованной буржуазии. – прим. сост.

[2] Принес успех (фр.) – прим. сост.

© 2009-2015 Минкультуры России