Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

Первая публикация – журнал «Русская мысль». 1899. № 12.

        

 

М. ГОРЬКИЙ – ЧЕХОВУ
После 5 января 1900 г. Н. Новгород

<...> Читал «Даму» Вашу. Знаете, что Вы делаете? Убиваете реализм. И убьете Вы его скоро — насмерть, надолго. Эта форма отжила свое время — факт! Дальше Вас — никто не может идти по сей стезе, никто не может писать так просто о таких простых ве­щах, как Вы это умеете. После самого незначительного Вашего рассказа — все кажется грубым, написанным не пером, а точно поленом. И — главное — все кажется не простым, г. е. не правдивым. Это верно. <...> Да, так вот,— реализм Вы укокоши­те. Я этому чрезвычайно рад. Будет уж! Ну его к черту!

Право же — настало время нужды в героическом: все хотят — возбуждающего, яркого, такого, знаете, что­бы не было похоже на жизнь, а было выше ее, лучше, красивее. Обязательно нужно, чтобы теперешняя лите­ратура немножко начала прикрашивать жизнь, и, как только она это начнет,— жизнь прикрасится, т.е. люди заживут быстрее, ярче. А теперь — Вы посмотрите-ка, какие у них дрянные глаза — скучные, мутные, заморо­женные.

Огромное Вы делаете дело Вашими маленькими рас­сказиками — возбуждая в людях отвращение к этой сон­ной, полумертвой жизни — черт бы ее побрал! На меня эта Ваша «дама» подействовала так, что мне сейчас же захотелось изменить жене, страдать, ругаться и прочее в этом духе. Но — жене я не изменил — не с кем, толь­ко вдребезги разругался с нею и с мужем ее сестры, моим закадычным приятелем. Вы, чай, такого эффекта не ожидали? А я не шучу — так это и было. И не с од­ним мною бывает так — не смейтесь. Рассказы Ваши — изящно ограненные флаконы со всеми запахами жизни в них, и — уж поверьте! — чуткий нос всегда поймает среди них тот тонкий, едкий и здоровый запах «настоящего», действительно ценного и нужного, который всегда есть во всяком Вашем флаконе. Ну, будет, однако, а то Вы подумаете, что я это комплименты говорю. <...>

               

 

 

«НЕОБХОДИМО ВОСПИТАНИЕ ОБЩЕСТВА»
(Р.И. Сементковский)

Побеседуем о «Даме с собачкой» или о даме без собачки, или даже вовсе не о даме, а о мужчине, потому что дело вовсе не в собачке и не в даме, а именно в мужчине, и притом не в мужчине вообще, а в известной разновидности мужчин, которую называют русским интеллигентом средней руки. Тема эта очень интересна, во-первых, потому, что она затронута весьма талантливым беллетристом, а во-вторых, еше потому, что упомянутая разновидность людей становится все более и более типичной. <...>

Говоря о Дмитрии Дмитриче, мы в то же время скажем все, что нужно, и о «даме с собачкой». <...> Если же принять во внимание, что вся его семейная жизнь и общественная служба представляются ему чем-то скучным, постылым, что все, что он делает явно, для него одна лишь сплошная ложь, а ложные, фальшивые отношения к «даме с собачкой» представляются ему и обаятельными, и важными, и интерес­ными, и необходимыми, то мы просто ужаснемся извращению понятий Гурова, а его мнение, будто бы он культурный человек, представится нам явною насмешкою над культурою. Если культурные люди дей­ствительно нервно хлопочут о сохранении такого рода личных тайн, то Бог с ними, с культурными людь­ми, и лучше быть некультурным, но честным человеком, ибо в том, что делает Гуров, нет ни малейшей честности. А между тем мало ли таких Гуровых на Руси, и все они воображают себя культурными людьми: и семейная жизнь, и общественная служба представляются им чем-то «скучным», второстепенным, буд­ничным, а «дама с собачкой» имеет для них прелесть нечто поэтичного, возвышающего их в собственных глазах, даже когда они с этими дамами только гуляют целыми часами в Крыму и молчат. Как создаются подобные ненормальные типы? Почему то, что должно составлять сущность жизни, ее главный интерес, на что человек должен класть лучшие свои силы, представляется ему мелким и ничтожным, почему семья, воспитание детей, общественная служба — все это отодвигается на задний план и заменяется любовными интрижками? Этот вопрос, метко затронутый г. Чеховым, заслуживает серьезного внимания. <...>

Дмитрий Дмитрич Гуров, по-видимому, исправный банковый чиновник; но хороший ли он человек, и не страдает ли жизнь сильно оттого, что он человек в сущности нехороший? Нельзя же, в самом деле, называть хорошим человека, который то и дело обманывает жену, склонен разрушать пра­вильную семейную жизнь, ставит из-за прихоти в ложное, крайне тягостное положение своих детей, относится очень поверхностно к своим общественным обязанностям и находит единственное развлечение и удовольствие только в любовных интригах. Такого человека признать хорошим вряд ли можно, а между тем таких людей ведь великое множество. Мало того, мы даже уверены, что большинство читателей отнесутся к почтенному Дмитрию Дмитричу если не сочувственно, то снисходительно: трудно казнить человека, в котором так много общего с нами. Все ведь мы более или менее изменяем нашим женам, скучаем при исполнении наших общественных обязанностей и разделяем то чувство, которое заставляет нас, мнимо-культурных людей, «нервно хлопотать о том, чтобы уважалась наша личная тайна». <...>

Где же люди, где те деятели, которые к своим общественным обязанностям относились бы не только честно, но и с тем внутренним огоньком, с тою преданностью и любовью к делу, без которых общественная служба — лишь пустой звук, лишь средство для постижения личных целей, для получения тех доходов, которые нам нужны для прокормления себя и семьи и для удовлетворения «тайных» потребностей в духе гг. Гуровых? И если таких общественных деятелей мало, то не объясняется ли это в значительной степени тем, что мы их не воспитываем, что мы к семейным обязанностям относимся чисто формально. <...>

Мы можем смело сказать, что, если отрицательные типы, так часто изображаемые нашею беллетристикою, если князья Нехлюдовы, Гуровы и т. д. исчезнут, если на их место заступят деятели совершенно иного рода, не нуждающиеся в том, чтобы скрываться от общества, а действующие открыто, умело и выдержанно на пользу «лучших традиций, живущих в лучшей части просвещенного общества», то это произойдет под непосредствен­ным воздействием обновленной школы и тех педагогов, которые поняли эту священную свою задачу и умеют уже теперь воплощать ее в своей деятельности.

Из ст.: Сементковский Р.И. Что нового в литературе? // Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу «Нива». 1900. № 1. Стб. 191-203.

 

 

                       

«В НАРУШЕНИЕ ВСЕХ ПРАВИЛ»
(В.В. Набоков)

<...> Все традиционные правила повествования нарушены в этом чудесном рассказе в двадцать примерно страниц. Здесь нет проблемы, нет обычной кульминации, нет точ­ки в конце. Но этот рассказ — один из самых великих в мировой литературе. <...>

Некоторые свойства, присущие это­му и другим чеховским рассказам.

Первое: история излагается самым естественным из возможных способов, не после обеда, возле камина, как у Тургенева или Мопассана, но так, как рассказывают о самом важном в жизни, неторопливо, не отвлекаясь и слегка приглушенным голосом.

Второе: точная глубокая характеристика достигается внимательным отбором и распределением незначитель­ных, но поразительных деталей, с полным презрением к развернутому описанию, повтору и подчеркиванию, свой­ственным рядовым писателям. В любом описании каж­дая деталь подобрана так, чтобы залить светом все дей­ствие.

Третье: нет никакой особой морали, которую нужно было бы извлечь, и никакой особой идеи, которую нуж­но было бы уяснить. Сравните эту особенность с тенден­циозными рассказами Горького или Томаса Манна.

Четвертое: рассказ основан на системе волн, на оттенках того или иного настроения. Если мир Горького состоит из молекул, то здесь, у Чехова, перед нами мир волн, а не частиц материи, что, кстати, гораздо ближе к современному научному представлению о строении все­ленной.

Пятое: контраст между поэзией и прозой, постоянно подчеркиваемый с такой проницательностью и юмором, в конечном счете оказывается контрастом только для героев, мы же чувствуем — и это опять характерно для истинного гения, — что Чехову одинаково дорого и вы­сокое, и низкое; ломоть арбуза, и фиолетовое море, и руки губернатора — все это существенные детали, со­ставляющие «красоту и убогость» мира.

Шестое: рассказ в действительности не кончается, пос­кольку до тех пор, пока люди живы, нет для них возмож­ного и определенного завершения их несчастий, или надежд, или мечтаний.

Седьмое: кажется, что рассказчик все время изо всех сил стремится подметить детали, каждая из которых в иной прозе указывала бы на поворот в развитии дейст­вия: например, двое гимназистов в театре могли бы под­слушать объяснение, и пошли бы слухи, или чернильни­ца могла означать письмо, меняющее течение рассказа. Но именно потому, что эти мелочи не имеют значения, бессмысленны, они крайне важны в создании атмосфе­ры именно этого рассказа.

Из кн.: Набоков В.В. Лекции по русской литературе / пер. с англ. - М., 2001.- С. 330-338[1].

 

 

                  

«ДВА РЕШЕНИЯ ОДНОЙ ТЕМЫ: ЧЕХОВ И ТОЛСТОЙ»
(Б. С. Мейлах)

<...> Одна из самых интересных проблем истории литературы — преемственность темы в творчестве различных писателей.

Есть вопросы, которые одно поколение завещает другому, в освещении которых про­является и развитие традиций и то новое, что вносит сама жизнь. Изучение преемствен­ности темы помогает понять одновременно и черты, объединяющие писателей, родствен­ных по творческому методу, и индивидуаль­ное своеобразие, свойственное каждому боль­шому художнику. При этом часто оказы­ваются неожиданно близкими в трактовке темы произведения, на первый взгляд никак одно с другим но связанные.

К таким произведениям относятся «Дама с собачкой» Чехова и «Анна Каренина» Тол­стого. <...>

Эти два произведения связаны между собою не только общностью темы: перед глазами Чехова, когда он писал «Даму с собачкой», несомненно стояли образы «Анны Карениной». И хотя он дал свое решение темы, самый конфликт рассказа родственен сюжет­ной линии Анна — Вронский в романе Льва Толстого.<...>

Судьба Анны Сергеевны сходна с судьбой Анны Карениной. Муж был так же чужд Анне Сергеевне и так же далек от нее, а после того, как она полюбила Гурова, стал в ее глазах столь же отвратителен. При всем различии этих двух героинь, их объединяет тоска по счастью, стремление вырваться из томительно-однообразной, бесцветной, безрадостной жизни, которую та и другая женщина вели с юных лет с нелюбимым, по существу чужим человеком. «...Ведь есть же, — говорила я себе, — другая жизнь. Хотелось пожить!» — признается Анна Сер­геевна, говоря, что она любит честную, чистую жизнь. О переживаниях же Анны Карениной Толстой пишет, что ей «слишком самой хо­телось жить», а не только следить за отраже­ниями жизни в романах. <...>

Любовь изменила Гурова, как изменила она и Анну Сергеевну, — в этом заключена одна из глубоких идей рассказа. Вернувшись в Москву, Гуров, снова начавший было преж­нюю жизнь, вскоре понял, что прежняя жизнь невозможна. <...>

Оказалось, что это новое, овладевшее им сильное и прекрасное чувство несовместимо с окружавшим его и прежде казавшимся нормальным и даже единственно возможным миром, миром обывательщины, пошлости, ничтожных и мелких людей. Его партнер в клубе — чиновник, которому он, томимый желанием выговориться, начал было рас­сказывать о своем знакомстве с Анной Сергеев­ной, — не ответил ему, а затем проговорил, занятый своими мыслями:

«А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!»

И эти слова, сказанные после пусть опро­метчивого, но неудержимого желания по­делиться самым дорогим, как-то заставили Гурова остро понять всю дикость нравов, низменность интересов привычных ему людей. Он понял: «Ненужные дела и разговоры все об одном отхватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в аре­стантских ротах!» К этому резкому осуждению окружающей жизни Гурова привела любовь. Эта трактовка темы любви так близка роману Толстого, что кажется прямым ее развитием. И Анне Карениной ее жизнь, до того как она полюбила Вронского, казалась обычной, она с ней мирилась, «как все». Любовь изменила ее взгляды, стала невыносимой окружавшая ее среда. <...>

Итак, любовь открывала глаза на мир. Но она не дала прочного счастья героям в рассказе Чехова, как не было счастья и в романе Толстого. Все запутывалось, стано­вилось труднее и труднее. <...>

Если бы рассказ «Дама с собачкой» имел какое-нибудь благополучное окончание, то изображенный в нем конфликт приобрел бы менее обобщающий характер, получилось бы частное решение одной из многих трагедий. Но ведь главное заключается в постановке вопроса о причинах, по которым возникали эти трагедии! <...> Так вопрос о любви перерастал у Чехова в мечту об иной жизни, полной героизма, творчества, кра­соты.

Однажды Чехов заметил: «В „Анне Каре­ниной” и в „Онегине” не решен ни один вопрос, но они вас вполне удовлетворяют потому только, что все вопросы поставлены в них правильно». «Дама с собачкой» так же пра­вильно поставила большие и острые вопросы человеческой жизни.

Как мы видели, общей у Толстого и Чехова была основа конфликта, социальное его истол­кование, идея о великой, преображающей и. гуманистической силе любви и даже отдель­ные психологические мотивировки поступков героев. При всем этом Чехов расширил социаль­ную основу конфликта: его герои – рядовые люди, действие происходит не в аристокра­тической сфере, не в роскошных особняках, а в самой простой, обыденной обстановке. <...>

Выход из сетей, в которых оказались герои и «Анны Карениной» и «Дамы с собачкой», мог быть только один — необходимо изменить все основы жизни. Такой выход подсказывался самой логикой сюжета этих произведений, логикой развития образов. Чехов, показав драматизм положения героев, закончил рас­сказ вопросом: «Как освободиться от этих невыносимых пут? Как?», и надеждами на то, что все же «решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь». Толстой не захотел оставить решение вопроса самой жизни и читателю, он попытался дать это решение развитием второй сюжетной линии романа, линии Китти — Левин. Ле­вин, при всех его сомнениях и противо­речиях, приходит в конце концов к морали «правдивого старика» Фоканыча, который «для души живет», «по правде, по-божьи».

Это было попыткой решения жизненных про­тиворечий не в самой действительности, а в сфере религиозно-нравственной, ибо, как рассуждал Левин, обретя мораль Фоканыча, «добро — вне цепи причин и следствий», то есть находится «внутри» человеческой души. <...>

Характерно, что Чехов не принял то религиозно-нравственное и отвле­ченно-умозрительное решение противоречий, которое пытался дать Толстой. В этом смысл замечания Чехова, что в «Анне Карениной» вопросы поставлены правильно, но ни один из них не решен.

Сам Чехов в «Даме с собачкой» ограни­чился правильной постановкой вопроса. Му­чительные и безрезультатные решения Гурова, его поиски выхода были в рассказе Чехова эпилогом, который вместе с тем являлся про­логом для размышлений читателя, проло­гом, возбуждающим энергию протеста про­тив трагических нелепостей жизни в такой степени, в какой связано в общественной практике искусство и действие.

Толстому «Дама с собачкой» не понравилась. Прочитав чеховский рассказ, он заметил в записной книжке (январь 1900 г.): «Читал “Даму с собачкой”. Это по ту сторону добра, то есть не дошло еще до человека». В дневнике он затем развил свою мысль: по его мнению, герои рассказа — «люди, не выработавшие в себе ясного миросозерцания, разделяющего добро и зло. Прежде робели, искали; теперь же, думая, что они по ту сторону добра и зла, остаются по сю сторону»... Толстой был склонен возвести мораль этих героев даже к Ницше. Все это глубоко несправедливо. Толстой девятисотых годов судил рассказ Чехова с позиции религиозно-нравственного учения о добре, того учения, зерна которого были в рассуждениях Левина о добре, якобы не зависящем от внешних условий, о жизни «для души, по-божьи», которыми закончились последние главы «Анны Карениной». Но эта мораль противоречила той правде жизни, тому беспощадному реализму, которым Лев Толстой обогатил всю русскую литературу, и в том числе — реализму Чехова.

Из ст.: Мейлах Б. С. Два решения одной темы // Нева. 1956. № 9. С. 184-188.

 

 

                   

«“ОСЕТРИНА С ДУШКОМ” КАК ПРИЗНАК ОСВОБОЖДЕНИЯ ОТ ПОШЛОСТИ»
(А.А. Белкин)

<...> Всмотримся, как рисует Чехов процесс пробуждения в человеке чувства человеческого достоинства. Удивительным по психологической правдивости и тонкой наблюдательности является эпизод из «Дамы с собачкой», в котором показано, как пошлый банковский служащий под влиянием глубокой любви к женщине становится подлинно человечным. Гуров был погружен в атмосферу пошлых разговоров, картежной игры, легкомысленных связей с женщинами, и все это не оскорбляло его, не унижало. Но когда большая любовь захватила его, он стал неожиданно чуток к мельчайшим проявлениям пошлости. <...>

«Осетрина с душком» неоднократно отмечена в работах о Чехове как необычайно тонкая художественная деталь. Мы вновь обращаемся к ней не для того, чтобы повторить это наблюдение, но чтобы попытаться раскрыть своеобразие чеховской художественной манеры ещё с какой-то стороны. <...> Реакция на обыденную реплику стала тем моментом, когда в Гурове обнаружился перелом – признак высвобождения человека от пошлости. Почему же для выражения душевного перелома, для такого важного в жизни Гурова эпизода писатель избрал столь ординарную, обыденную, даже вульгарную гастрономическую подробность? Не отдавая себе сначала отчета, мы, как читатели, поражаемся, несомненно, именно этому несоответствию. <...>

Вероятно, никакому другому художнику не пришло бы в голову в кульминационный, значительный момент духовной жизни героя обратить внимание на такую незначительную деталь, не несущую духовного содержания. <...> Мастерство Чехова проявлялось в необычайном умении обнаруживать в реальной жизни сочетание того, что видно в быту, на поверхности (как «люди обедают»), с тем, что скрыто от внешнего взора, но что представляет сущность жизни («слагается их счастье и разбиваются их жизни»). «Осетрина с душком» и явилась той художественной деталью, через которую автор с поразительной простотой и тонкостью передал это сочетание в момент душевного перелома. Обыденная и пошлая реплика потому стала признаком освобождения от пошлости, что Гуров впервые сам осознал ее пошлость.

Из ст.: Белкин А.А. Художественное мастерство Чехова-новеллиста // Мастерство русских классиков : сб. ст. М., 1959. (Цит. по: Белкин А.А. Читая Достоевского и Чехова: статьи и разборы. М., 1973. С. 190-192.

 

 

                      

«ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХОВНОГО БОГАТСТВА»
(Г.П. Бердников)

<...> Что же произошло в конечном счете с Гуровым? Как видим, из счастливого, довольного, беззаботного москви­ча, умевшего пользоваться радостями жизни, он превра­тился в глубоко неудовлетворенного человека, вставшего перед трагически неразрешимыми для него вопросами. С точки зрения обывательской, житейской, все это долж­но было быть признано бедствием, божьим наказанием. Но не так смотрит на судьбу своих героев Чехов. С его точки зрения, утратив свою безмятежность, Дмит­рий Дмитриевич стал не беднее, а богаче. Настоящая, большая любовь очеловечила его, пробудила в нем на­конец то духовное богатство, которое подчас чувствовали в нем женщины, но не могли вызвать к жизни. Однако действительность, в которой живет Гуров, такова, что обретенное духовное богатство не приносит ему радости. Как относится к этому Чехов? Если бы он не признавал права своих героев на счастье, настоящее, достойное их счастье, то, видимо, не было бы в рассказе никакой драмы. Между тем Чехов рисует именно драму, драму обездоленности и бесприютности человека, сбросившего с себя обывательское забытье.

Из кн.: Бердников Г.П. А.П. Чехов. Идейные и творческие искания. М. ; Л., 1961. (Цит. по: то же, 3-е изд. М., 1984. С. 413-411).

 

 

                         

«ИМИТАЦИЯ ЖИЗНИ, ИМИТАЦИЯ ЛЮБВИ»
(Н.Я. Берковский)

<...> Жизнь людей продолжается среди явлений, потеряв­ших цену и смысл, — особая своеобразнейшая тема, до Чехова в литературе почти не существовавшая. Люди, отчаявшиеся, удрученные бессмыслием жизни, — еще не новость: они в литературе и до Чехова были отлично из­вестны. Чехов сделал печальное открытие, состоящее в другом: люди очень спокойно взирают на это всеоб­щее отсутствие ценностей и норм, они его попросту не замечают или же умеют не замечать, в морально опу­стевшем мире они живут как ни в чем не бывало, охотно и готовно, с умыслом или без умысла пристраи­ваясь к нему.

Есть скорбящие среди бессмыслия жизни, есть при­способившиеся; на переходе от одних к другим — люди из рассказа «Дама с собачкой». Люди эти несчастны, однако же Чехов вовсе не так благосклонствует к обоим, как об этом принято думать. Он слегка презирает обоих — и Гурова и Анну Сергеевну. Оба они по-своему сговорчивы в отношении к злу. Оба отвели от себя дей­ствительную жизнь. Гуров передоверял ее жене своей, решительной особе с густыми бровями; Анна Сергеевна — мужу, важному лицу с немецкой фамилией. И Гуров, и Анна Сергеевна мирятся с тем, что их дове­ренные дурно правят жизнью, профанируют ее; всю де­ловую прозу любовники сложили на тех, себе же оста­вили область чувств. Их любовь — без характера, как и сами они, отстранившие от себя все, что дает людям ха­рактер и личную инициативу. Сперва героиня в рассказе именовалась «дама с собачкой», потом она стала для нас Анна Сергеевна, — белый шпиц, служивший для нее приметой, ушел из поля зрения; и все-таки по примете нарицательным именем озаглавлен этот рассказ,— имя с отчеством еще не дают героине личности, она для нас знакомое лицо, расплывающееся в категории лиц незна­комых, но издали, по общим их признакам, хорошо известных. Гуров и Анна Сергеевна имитируют жизнь, имитируют любовь, веря, что их подражание — это и есть сам подлинник. Очевидно, в этом суть знаменитого рассказа: люди убеждены, что у них любовь, тогда как любовь едва коснулась их; они принимают стеклянное за бриллиантовое, им помогает незнание того, что такое на самом деле их отношения, кто такие сами они. Их счастье, что они понимают меньше, чем позволено пони­мать читателям через автора.

Из кн.: Берковский Н.Я. Статьи о литературе. М. ; Л., 1962. С. 430-431

 

 

 

                  

«ЛЮБОВЬ – ЭТО ПУТЬ К СВОБОДЕ»
(Г. А. Бялый)

<...> Семья — первичная ячейка общества, и несчастливые семьи — проявление общего социального неустройства, — эта тема лежит в основе рассказа «Дама с собачкой», чрезвычайно близкого к рассказу «О любви». Семья в «Даме с собачкой» входит в тот офи­циальный, всеми признанный мир, где «осетрина с душком», где люди ведут куцую и бескрылую жизнь, от которой «уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в аре­стантских ротах!». В отличие от рассказа «О любви», обе семьи в «Даме с собачкой» только по названию могут счи­таться семьями. Гурова «женили» в ранней молодости, жену он никогда не любил; Анна Сергеевна считает своего мужа лакеем, ни о любви, ни даже об элементарном уважении здесь не может быть и речи. Словом, в обоих случаях семейного союза нет, оста­лись только путы. Они терпимы до тех пор, пока люди не очну­лись, но как только они «очеловечиваются», в данном случае под влиянием большой любви, эти путы становятся непереносимыми. «Как освободиться от этих невыносимых пут?» — спрашивают себя герои рассказа. Любовь, поднявшая их высоко над миром, подобным сумасшедшему дому, дает им нравственную силу по­ставить этот вопрос — вопрос об освобождении. Ответ не прост. «И казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко, и что самое сложное и трудное только еще начинается». Это двойственное ощущение очень характерно для позднего творчества Чехова. Автор не обещает, что «новая, прекрасная жизнь» наступит сама по себе, что жизнь своим стихийным ходом осуществит лежащий в ее основе закон правды и красоты. Это должны сделать люди. Процесс освобождения труден и долог, «он только еще начинается», но он все-таки начинается. Героям Чехова это становится ясно, и от личной жизни они перебрасывают мостки к жизни общей.

Из кн.: Бялый Г.А. Чехов и русский реализм. Л., 1981. С. 68-69.

 

 

                        

«НАЧИНАЕТСЯ САМОЕ ТРУДНОЕ»
(В.Б. Катаев)

<…> Чаще всего, показав переход человека в новую для него полосу жизни после отказа от прежнего набора представлений и образа поведения, Чехов дает понять, что этот переход — не завершение исканий и не обре­тение ответов, а начало новых вопросов. <…>

К развязке именно этого типа, указывающей на пере­ход героя в новое состояние, его отказ от некоторых сте­реотипов и появление перед ним новых вопросов, приво­дит Чехов и историю Гурова и Анны Сергеевны в «Даме с собачкой». В финале рассказа нет необходимого ат­рибута «развязок-воскресений» и «развязок-возрожде­ний», нет найденного решения обсуждавшихся в произ­ведении проблем, света открывшейся истины.

Так, не следует видеть авторского акцента утвержде­ния на размышлениях Гурова о неизбежности «двойной жизни» «у каждого человека». Чехов показывает, что для людей типа Гурова вести двойную жизнь — это, возмож­но, единственный выход, но при этом отмечает: «и по се­бе он судил о других <...> и всегда предполагал, что у каждого человека» жизнь протекает, как у него само­го. «Настоящая, самая интересная жизнь» чаще всего протекает втайне, так есть — это Чехов с грустью кон­статирует, но не утверждает: так и должно быть.

Относительность и необщеобязательность этого мне­ния персонажа далее доказывается и обычным для че­ховских произведений путем: просто мы видим, что у дру­гих иная точка зрения на тот же предмет. В последней главе «Дамы с собачкой» это сделано особенно тонко. В рассказе, где господствует точка зрения Гурова (на все, в том числе и на их роман), автор время от времени вводит и «голос» Анны Сергеевны, и мы видим, сколь разных людей соединила «эта их любовь». Так, оба лю­бовника по-разному оценивают «тайну» в их жизни. Для него — «каждое личное существование держится на тай­не», для нее — «они видятся только тайно, скрываются от людей, как воры! Разве их жизнь не разбита?» А за­тем нам дается понять, что он принимает ее точку зре­ния (и в этом — одна из черт «нового» Гурова). Это «прежде» он успокаивал себя «всякими рассуждениями» (какими рассуждениями? В частности, и рассуждениями о неизбежности «тайной жизни»). Новому Гурову до­ступны «глубокое сострадание», искренность и нежность, и эти-то чувства заставляют его не возражать логике Ан­ны Сергеевны, как это он не раз делал прежде, а встать на ее точку зрения. Положение, которое прежнему Гуро­ву могло казаться интересным и пикантным, эта двойная жизнь, сейчас и ему и ей кажется «невыносимыми пута­ми». Промежуточный даже для героя вывод, разумеется, нельзя рассматривать как окончательный вывод автора. <...>

На пути любви стоит не просто «обывательская мо­раль» и не мнение общества (в отличие от «Анны Карениной», общество, насколько оно показано в «Даме с со­бачкой», вполне безразлично к роману Гурова и Анны Сергеевны). Даже если бы героям удалось преодолеть сложности с разводом, переступить через проблему ос­тавляемой семьи и т. п., — все равно остаются вопросы: «За что она его любит так?» Что же такое любовь, если о ней можно понятия не иметь, даже десятки раз участвуя в любовных романах? Почему любовь пришла к ним «когда у него голова стала седой», а ее жизнь начинает «блекнуть и вянуть»? И почему судьба заставляет их, предназначенных друг для друга, «жить в отдельных клетках»? И еще четырежды появляется вопросительный знак в самых последних фразах рассказа. <...>

Сама история текста «Дамы с собачкой» показывает, что Чехов в ходе работы отказался от формулировок, которые могли бы заставить искать в финале рассказа завершение поисков и решение проблем. Первоначаль­ный вариант известной фразы «Любовь сделала их обоих лучше» Чехов исправил в беловой рукописи на: «Любовь изменила их обоих к лучшему», но затем пришел к окон­чательному варианту: «Эта любовь изменила их».

Но если очевидно, что финал «Дамы с собачкой» имеет мало общего с «развязкой-воскресением» или «возрождением», с обретением ответов, то в чем же суть происшедшего «изменения»?

Автор отвечает на это всем строем рассказа; пере­мены в представлениях героя (а именно на Гурове со­средоточен авторский интерес) выражены при помощи единых связующих нитей, которые обнаруживаются при внимательном чтении. Особое место среди них за­нимают две контрастные пары — оппозиции: «казалось — оказалось», «кончаться — начинаться».

<...> Обе контрастные пары тесно связываются с самого начала произведения, про­ходят, варьируясь, подобно музыкальным темам, через весь текст, чтобы прозвучать в финале. <...>

В последней главе — сложное взаимодействие глав­ных тем рассказа. Уверенно звучит новая оппозиционная пара, пока просто отрицающая прежнее «казалось, кон­чится»: «Для него было очевидно, что эта их любовь кон­чится еще нескоро,неизвестно когда». Дважды мелькает как напоминание о прежнем строе мышления Гурова: «И ему показалосьстранным, что он так постарел за по­следние годы, так подурнел»; «он всегда казался жен­щинам ...». Но здесь этот строй мыслей введен лишь для контраста не кажущемуся, а подлинному, ведь «только теперь, когда у него голова стала седой, он полюбил как следует, по-настоящему — первый раз в жизни». Гурова, для которого прежде было естественным только чувство превосходства над «низшей расой», эта первая в его жиз­ни настоящая любовь заставляет отказаться от самопоглощенности, и Чехов так подчеркивает единство мыс­лей двух влюбленных: «...им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга...» Здесь кажущееся двоим уже выглядит как очевидность.

И наконец, читатель подходит к последней фразе рас­сказа. Даже в богатой музыкальностью прозе Чехова эта последняя фраза «Дамы с собачкой» кажется ред­ким чудом гармонии. Проведя через все произведение контрастные темы, смысл и звучание которых обогати­лись множеством новых оттенков, Чехов связал две оп­позиции в конце, связал неразрывно и гармонично.

«И казалось, что еще немного — и решение будет най­дено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обо­им было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что са­мое сложное и трудное только еще начинается».

«Казалось, (легко) кончится» — «оказалось, начина­ется (самое трудное)». Так писатель подводит итог про­исшедшей с его героем перемены. Вопреки прежнему стереотипу, согласно которому герою виделась лишь пер­спектива ряда сменяющих один другой романов, Гуров обрел единственную любовь и чувствует, что только она является настоящей. В этом суть перехода от прежнего Гурова к Гурову новому, и в этом же источник «сложно­го и трудного», но это будут сложности вот такой «этой их любви». Единственная любовь оказывается не менее, а более сложна, чем прежнее множество «похождений или приключений».

Стоит сказать о возможности неточной интерпретации последней фразы рассказа. Можно подумать, что здесь ставится под сомнение надежда героев, что «начнется новая, прекрасная жизнь». Это не так: если «решение будет найдено», непременно начнется «новая, прекрасная жизнь». Оттенок сомнения вызван другой надеждой-ил­люзией героев: «казалось, что еще немного — и решение будет найдено». Это, действительно, может только ка­заться, с непреложностью ясно иное — «что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное только еще на­чинается».

Переход от «казалось, кончится» к «оказалось, начи­нается» составляет суть изменения в сознании героя рас­сказа. Но сам по себе этот переход еще не содержит от­вета, почему мог произойти такой отказ от стереотипа, который, казалось бы, столь прочно вошел в сознание Гурова, определял его поведение и только подкреплялся с каждым новым «похождением или приключением», да и этот ялтинский роман развивался в целом в соответст­вии со стереотипом.

В самом деле, почему «приключение» именно с дамой с собачкой могло привести столь закоренелого циника к единственной и настоящей любви, остается одной из тех загадок, которые и заставляют говорить про любовь, что «тайна сия велика есть» и «причины неизвестны». Чехов не ставит задачей доказать, что тайны нет.

Он пишет о тайне в любви. Но это не тайна непод­властности вечных чувств смертному человеку, как у Тур­генева («Ася»). Не тайна любви-ненависти, как у Досто­евского («Идиот»). Не тайна роковой внезапности и не­отвратимости любви, как у Бунина («Солнечный удар»). Любовь — тайна для героев Чехова, потому что нет об­щих решений и каждый случай любви уникален, едини­чен, потому что, как скажет позже Маша в «Трех сестрах», «когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо и все так понятно, а как сама полю­бишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каж­дый должен решать сам за себя...» <...>

Так и остается загадкой и тайной, почему именно «она, затерявшаяся в провинциальной толпе, эта малень­кая женщина, ничем не замечательная, с вульгарною лорнеткой в руках, наполняла теперь всю его жизнь, бы­ла его горем, радостью, единственным счастьем, которо­го он теперь желал для себя». То, что мы уз­наем об Анне Сергеевне из ее покаянных речей, застав­ляет читателя проникнуться к ней симпатией. Но и не­довольство мужем, и жалобы на скуку жизни, и покая­ния — все это, очевидно, Гуров не раз слышал в женских исповедях и прежде. А одно из объяснений, которое она приводит («Хотелось пожить! Пожить и пожить... Любопытство меня жгло...»), так перекликается с обыч­ным для Гурова побудительным мотивом («и хотелось жить, и все казалось так просто и забавно»), что все это могло скорее укрепить его стереотип, чем вывести из него.

Над Анной Сергеевной легко иронизировать, но для Гурова именно она смогла стать единственной на­стоящей любовью.

Видимо, причины той перемены, о которой идет речь в «Даме с собачкой», следует искать в том, что мы уз­наем о самом Гурове. И вновь, чтобы соотнести мысли и дела своих героев с «нормой», «настоящей правдой», Че­хов вводит ненавязчиво, как бы мимоходом, ориентиры, позволяющие сделать это соотнесение.

Где впервые в «Даме с собачкой» появляются такие ориентиры? Может быть, там, где Анна Сергеевна упо­минает о «муже-лакее», и это не требует пояснений, обо­им понятно, что это значит, и звучит это не как пароль любовников, а как перекличка просто людей, томящихся от несвободы? Или еще раньше, в упоминании о «пря­мой, важной, солидной и, как она сама себя называла, мыслящей» жене Гурова?

И у «мыслящей жены», и у «мужа-лакея», как не­трудно понять, жизнь строится по своим стереотипам, своим «общим идеям», которым, очевидно, суждено ос­таться незыблемыми и непоколебимыми. (В этом смыс­ле Чехов прилагает единые мерки и к главному герою, и к лишь упоминаемым персонажам, отличаются же они разной способностью к отказу от стереотипов-иллюзий.) Далее один из таких ориентиров мелькает в эпизоде в Ореанде, в размышлениях героя <...> . Упоминание здесь о «высших целях бытия», как упоминание в «Крыжовнике» о том, «как прекрасна эта страна», казалось бы, ничем не связано с ходом повествования, не вызвано потребностями раз­вертывания сюжета. Но они не случайны, а существенно необходимы. Введенные в ход размышлений героя, они прежде всего указывают на авторское намерение возвести данную, частную и единичную историю к масштабам того целого, неведомого героям, смутно ими ощущаемого, что могло бы объединить всех. И в начале второй главы вновь мелькает общее, высокое: «вспоминаются юные годы»...

Соображения о «высших целях бытия», пришедшие Гурову, не исключительны и не завершающи по отноше­нию к данному сюжету. Почти те же чувства, которые испытывает Гуров «в виду этой сказочной обстановки — моря, гор, облаков, широкого неба», другой чеховский герой, Дмитрий Старцев, пережил в единственную в своей жизни лунную ночь на кладбище города С. Вся­кий в определенную минуту переживает высокие мысли, думает о вечном: Лаевский, Ионыч, Гуров... Мысли о «высших целях бытия» мелькнули, а «приключение или похождение» продолжается.

Также внешне не связан с развитием отношений героев эпизод, в котором случайный собеседник Гурова, в ответ на его попытку завести разговор о летнем рома­не, произносит знаменитые слова: «А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!» Эти слова, такие обыч­ные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица!»— и далее следует монолог возмущенного Гурова о «куцей, бескрылой жизни».

Именно в этом монологе нередко видят признак воз­рождения, перерождения Гурова под влиянием любви или «бунта», за которым последует такое возрождение. И именно его приводят как доказательство социальной значимости рассказа Чехова. Такая интерпретация нуж­дается в уточнении, иначе вся любовная история выгля­дит лишь довеском к протестующему монологу героя.

Во-первых, любви «как следует, по-настоящему» к этому моменту еще не было, в С. Гуров еще не ездил. Любовь будет позже, пока же герой «и сам не знал хоро­шо», что с ним происходит и что ему делать, пока ему хочется «повидаться с Анной Сергеевной и поговорить, устроить свидание, если можно». И в длинной цепи «ка­залось» это «показались», да еще «почему-то вдруг», вы­глядит как обычная в произведениях Чехова демонстра­ция неожиданных скачков мысли, непоследовательности человеческого мышления, слишком широких выводов. Наконец, эмоциональная вспышка, которую здесь пере­живает Гуров, опять-таки не есть что-то новое, небывалое с другими персонажами в чеховском мире. Можно поду­мать, что в собеседнике Гурова, не замечающем несовместимости любви и осетрины, да еще с душком, Чехов хочет показать безнадежно тупого и черствого предста­вителя общества. Это не обязательно так. Ведь из его слов ясно видно: давеча Гуров сам говорил об осетрине. Но вот в данный момент, сейчас, он живет другим: ему необходимо встретить сочувствие, быть понятым (как это было необходимо извозчику Ионе Потапову из «Тос­ки»), а другой человек, поглощенный своим, не может, не способен понять его.

Герои Чехова живут, погруженные в обыденщину. Бывают моменты, когда они духовно вырастают, хотят вырваться из круга обыденной пошлости, но делают это не коллективно, не синхронно и даже не вдвоем, а по­одиночке. И в каждый из этих моментов они одиноки, их не понимают, они не находят отклика. Остро прозвучала эта постоянная чеховская тема в «Ионыче», созданном за год до «Дамы с собачкой», в сценах двух признаний в любви, не встретивших понимания. И здесь, в «Даме с собачкой», Чехов с изрядной долей иронии пишет, как подобный порядок вещей вдруг открывается Гурову, и тот взрывается негодованием против «диких нравов, лиц <...> неинтересных, незаметных дней...». То, что на миг приоткрывается герою, Чехов показывает как неустрани­мую закономерность человеческих отношений.

Таким образом, нет необходимости считать этот эпи­зод едва ли не более важным, чем вся история любви и перемены в отношениях Гурова с «низшей расой». Так поступают интерпретаторы, стремящиеся обосновать важ­ный общественный смысл рассказа «Дама с собачкой». Но в чеховском мире гораздо более глубокой и подлин­ной общественной значимостью, чем любая возмущенная или протестующая фраза героя, обладает неизменная устремленность автора на различение истинного и лож­ного, «настоящего» и «ненастоящего» в человеческих идеях и делах.

И тем не менее возмущенный внутренний монолог Гурова в ответ на «осетрину с душком» важен и не слу­чаен: важен для характеристики героя. Средний человек, один из многих, Гуров таким и остается до конца рас­сказа, во всяком случае, нет речи о том, чтобы «порвать» с этим обществом, которым он так возмущался. Но мы узнаем о нем и другое. Где-то в глубине души он но­сит недовольство, ощущение того, что «обычная» жизнь есть уклонение от нормы (все прекрасно, «кроме того, что мы сами мыслим и делаем»), и сознание, что суще­ствуют и «высшие цели бытия».

Монолог Гурова почти дословно повторяет то, что го­ворил Дмитрий Старцев, наполовину превратившийся в Ионыча, о повседневной жизни в городе С. <...> И в том, и в другом монологе звучит то тайное и постоян­ное «недовольство собой и людьми», которое носят в се­бе и учитель словесности Никитин, и гробовщик Яков Бронза, и лавочник Яков Терехов, и художник N, и Мисаил Полознев, и адвокат Подгорин, и Вера Кардина. После таких речей возможны самые различные про­должения, показывал Чехов на примере каждого из та­ких героев. Может, как у Ионыча, этим всплеском возмущения все и кончиться, и «огонек в душе» погаснет, а может, как у Гурова, привести к единственной и насто­ящей любви.

Но такие речи, мысли и настроения как метка, знак. Знак, указывающий на еще одного обыкновенного чело­века, бессознательно для себя причастного к жажде, поискам «настоящей правды». <...>

Из кн.: Катаев В.Б. Проза Чехова : проблемы интерпретации. М., 1979. С. 250-268.

 

 

                     

«ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ВРЕМЯ РАССКАЗА»
(Л.А. Звонникова)

<...> «Время» рассказа – время духовного пробуж­дения Гурова. Как совершается этот процесс, писатель не показывает – «давно уже описано»: он останавливается только на последствиях роста, а толчками к ним служат встречи Гурова с Анной Сергеевной. Поэтому характер времени определяется именно этими встречами: оно бежит вне их и замедляет свой ход во время их. В первых главах счет времени поэтому ведется на недели, в четвертой – на годы. Автор «останавливает» время в Ялте – каждое мгновение ялтинской жизни героев было прекрасно. Затем время начинает бежать и замедляет свой ход во время воспоминаний Гу­рова (тоже своего рода встречам), но основное время третьей главы отда­но нескольким минутам (не более антракта) встречи героев в театре. В начале четвертой мчатся уже годы, а вся она – описание двух встреч Гу­рова – с дочерью и Анной Сергеевной. Пробуждение ответственности у Гурова выразилось прежде всего в изменившемся отношении к дочери, которую теперь «хотелось ему проводить в гимназию» и с которой он теперь с удовольствием общается, ибо ему теперь небезразлично ее буду­щее.

Образ времени, как и образ пространства, у Чехова многозначен – в нем сосуществуют, накладываются друг на друга, переплетаются (борясь и побеждая, борясь и погибая) время бытовое, провинциальное и время духовное, переломное. Борьба эта и составляет сложное течение чехов­ских рассказов, начиная с конца 80-х годов. В «Даме с собачкой» вещный мир вначале цепко держит героев в своих руках: «душные комнаты», «узкие улочки», «павильоны». Это бытовое время вовлекает в свою орбиту и героев, которые захвачены неумолимым его бегом: «носилась пыль», «Гуров часто заходил в павильон» и т. д. В таком контексте символично звучит фраза – «некуда было деваться». И вдруг... бег времени замедляет­ся – во время исповеди Анны Сергеевны в гостинице, а потом ночью в Ореанде – останавливается. Эта остановка как бы уже была подготовлена серьезностью состояния Анны Сергеевны, которое передалось и Гурову: «молчат» герои, «неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях», «однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, го­ворил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас». Любовь буквально воз­носит героев, и упоминание о церкви прочитывается здесь не только как деталь пейзажа, но и как некий знак вечности. Вознесение героев выры­вает их из-под власти вещного мира. Они вдруг оказываются совершенно одни, среди безбрежного простора, откуда «Ялта... едва видна». Из текста исчезают «номера», «павильоны», а им на смену приходят «водопад», «прогулки», прекрасные, величавые «впечатления». Но, как уже говори­лось, чеховским героям приходится «возвращаться вниз». И на какой-то момент Гуров вновь попадает в «круг» объективного хода времени, и вся поездка в Ялту исчезает под натиском «шуб», «перчаток», «газет», «ресторанов», «карт», «обедов» и т. д. Одушевленное овеществляется. Верх и низ, как всегда у Чехова, так четко обозначены, что спуску Гурова вниз Чехов находит великолепный образ: «мало-помалу он окунулся в московскую жизнь». Эта борьба временных темпов интересно передается в тексте третьей главы через борьбу «уже» и «но»: «уже с жадностью прочитывал по три газеты в день...», «уже тянуло в рестораны», и «уже ему было лестно», «уже он мог съесть»... «но прошло больше месяца», «но дома нельзя говорить» и т. д., пока «уже» не исчезнет из текста. Причем, уравнивая в этом кратчайшем описании «званые обеды» и «юбилеи» с «целой порцией селянки на сковородке», автор тем самым определяет ис­тинную меру значительности этих «званых обедов». Зато несколько минут встречи героев в театре обрастают массой удивительных подробностей: мы видим и «туман повыше люстры», и «губернаторскую дочь в боа», и даже «руки» губернатора, мы различаем «значки» на мундирах и сами мундиры – «судейские, учительские и удельные», ощущаем «сквозной ве­тер», и даже «запах табачных окурков».

Явная жизнь Гурова – кажимость, бессмысленное существование: здесь все незначительно, кроме музыки и детей, поэтому и мчится время, замедляя свой ход лишь на время разговора Гурова с дочкой. А настоящая жизнь Гурова – в его тайной связи с Анной Сергеевной: здесь он радуется, волнуется, страдает и значит – живет. Таково же ощущение времени и самим писателем. Он пишет родным из Феодосии (22-23 июля 1888 г.): «жизнь сытая, полная, как чаша, затягивающая... Кейф на берегу, шартрезы, крюшоны, ракеты, купанье, веселые ужины, поездки, романсы – все это делает дни короткими и едва заметными; время летит, летит... Дни жаркие, ночи душные, азиатские... Нет, надо уехать!» И напротив, в Мелихове, наедине с природой, в которой, по его словам, «Происходит нечто изумительное, трогательное... День тянется, как вечность» (письмо А. С. Суворину, 17 марта 1892 г.). Под влиянием любви, которая приобщает человека к «высшим и отдаленным целям» – к «правде и красоте», человек преодолевает время, возвращаясь к самому себе, к природе, к ближним – к вечности. Благодаря заостренному вниманию, которое сообщила Гурову любовь, он все «теперь» увидел иначе, чем «прежде». Любовь приостанав­ливает разрушительный бег времени, бег «колеса судьбы» («заколдованного круга»). И если прежде, как одно мгновение, промчалась вся его жизнь, то «теперь» несколько минут театрального антракта или часы короткого свидания с Анной Сергеевной в гостинице с многозначи­тельным названием «Славянский базар» становятся бесконечными – в них все значительно и интересно.

Из кн.: Звонникова Л.А. Заколдованный круг (проза А.П. Чехова) 1880-1904. М., 1998. С. 103–107.

 

[1] В.В. Набоков читал лекции по русской литературе американским студентам в 1940-е годы; текст впервые опубликован на английском языке в кн.: V. Nabokov. Lectures on Russian Literature. - Harcourt Brace & Company, 1981. – прим. сост.

© 2009-2015 Минкультуры России