Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

Первая публикация – «Журнал для всех». 1902. № 4.

 

 

            

ПО ГОРЯЧИМ СЛЕДАМ

 

<...> Небольшой, дышащий простотой старых мастеров, исполненный красивого лиризма, он производит впечатление правдивое и цельное. Если хотите, это несколько обобщенный архиерей, ибо у нас высокопоставленному лицу и умереть не дадут в таком одиночестве и покое, но нет ни одной фальшивой нотки в истории этого умирания, которое может не быть типичным, но, тем не менее, ярко правдиво. В ряду последних новелл А.П. Чехова «Архиерей» - одна из наиболее красивых и изящных.

Из ст.: Измайлов А.А. Новый рассказ А.П. Чехова // Биржевые ведомости. 1902. 14 мая. (Цит. по: Флемминг, с. 276).

 

 

                   

«СВИДЕТЕЛЬСТВО НЕСОЗНАННОЙ ПРОСВЕТЛЕННОСТИ»
(Б. К. Зайцев)

<...> Замысел долго лежал подземно. Не начиналась та таинствен­ная жизнь, что рождает живое детище. Началась она тогда, когда пришел ее час, когда возрос достаточно сам Чехов. Так что хорошо, что не написал «Архиерея» в 80-х годах: тогда не был еще готов.

Развитие художника есть закаленность вкуса, твердая рука, отметание ненужного, забвение юношеского писания — тот рост, который шел в Чехове непрерывно рядом с ростом человека. Как и «В овраге», «Архиерей» написан с тем совершенством простоты, которое дается трудом целой жизни. Но он не сделан, а сотворен, т. е. в нем нет выделки, а все живое. Все непосредственно и все пережито, хотя вот задумано Бог знает когда, могло утомить, сделать более вялым. Но не сделало.

Работать над ним вплотную он начал осенью 1901 года, после кумыса, на который надеялся, после того как кумыс не помог и он стал слабеть и хиреть в Ялте, написал заве­щание. Книппер давно играла уже в Москве, когда он кончил «Архиерея».

Всю жизнь внутреннее его развитие шло по двум лини­ям — в разные стороны. Так было и теперь. Материализм доктора Чехова получил поддержку в среде, куда литератур­но он переместился (левая интеллигенция). Горького пони­мал и видел он, конечно, насквозь, но водил с ним при­ятельство, вместе пожинали они славу в фойе Художествен­ного театра. <...> Это путь общего потока. Он дает известность, славу.

Горький весь был в этом. С Чеховым сложнее, пото­му что он сложнее сам. Славу он любил, но держался на расстоянии и собой владел замечательно. А главное — в нем было нечто подземное совсем в другом роде. С годами, в страданиях болезни, в одиноких ялтинских созерцаниях, в ощущении близкого конца («пять годоч­ков»), оно росло, просветлялось, искало выхода, и нечто открывалось ему, о чем разумными словами он сказать не умел. Это был несознанный свет высшего мира, Царства Божия, которое «внутрь вас есть». Молодому, здоровому, краснощекому Чехову времен студенчества мало оно открывалось, Чехову зрелому было наконец приоткрыто. Оттого в молодости он не мог написать «Архиерея», (даже «Студент» написан не в молодости). «Архиерей» же есть свидетельство зрелости и предсмер­тной, несознанной просветленности.

Весь «Архиерей» полон этого света. В «Мужиках» он уже пробился, в повести «В овраге» дал замечательные страницы ночной встречи Липы с мужиками. В «Архи­ерее» ровное, неземное озарение разлито с первых же страниц повествования, со всенощной в Вербную суббо­ту до конца. <...>

Чехов берет сразу такой тон, что покоряет и убеждает: да, высший мир присутствовал тогда, на Вербной всенощной Панкратьевского монастыря, он так до конца и будет при­сутствовать в чудесном произведении этом: и в лунном свете апрельской ночи, и в воспоминаниях о детстве и любви к нему матери, и в смиренном отце Симеоне, <...> и в воспоминаниях архиерея о своей юношеской «наивной вере», <...> и в той последней предсмер­тной всенощной Великого четверга, Двенадцати Евангелий, которую служил через несколько дней преосвященный Петр. <...> Высший мир и в любви к нему матери, робкой и боящейся его, как архиерея.

Ничего не значит, что вокруг жизнь убога и темна, что все пред архиереем трепещут, и это его огорчает, и ему не с кем слова сказать. Даже родная мать, даже девочка Катя, племянница, которая все роняет и у которой волосы над гребенкой на голове стоят как сияние, — все за некой чертой. Но над всем ровный свет, озаряющий всех.

В дольнем, бедном, грешном мире нашем преосвя­щенному Петру тесно. Он и в болезни вспоминает все о детстве, и о жизни за границей, куда был послан в южный чудный город, где жил уединенно и изящно, писал ученое сочинение. Все это - отзвуки высшего. И вот смерть приходит наконец; на той же Страстной приближается он к ней <...> Мать яви­лась к нему в архиерейские покои, он так хочет облас­кать, помочь ей, племяннице Кате, но уже поздно. Он сразу осунулся, ослабел, перестал чувствовать себя архи­ереем, грозным начальством, напротив, последним, са­мым незначительным из всех.

«Как хорошо, — думал он. — Как хорошо».

Мать сразу поняла, что это конец.

«Она уже не помнила, что он архиерей, и целовала его, как ребенка, очень близкого, родного.

- Павлуша, голубчик... родной мой! Сыночек мой! Отчего ты такой стал? Павлуша, отвечай же мне».

«А он уже не мог выговорить ни слова, ничего не понимал, и представлялось ему, что он, уже простой, обык­новенный человек, идет по полю быстро, весело, постуки­вая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он свободен теперь, как птица, может идти куда угодно».

Шел он, конечно, просто к Богу.

Повествования свои о духовенстве Чехов начинал отцом Христофором Сирийским в «Степи», продолжал дьяконом в «Дуэли», кончил обликом преосвященного Петра — сам, вероятно, не сознавая, что дает удивительную защиту и даже превознесение того самого духовенства, которому готовили уже буревестники мученический венец <...>

Из кн.: Зайцев Б.К. Чехов : литературная биография. – New York, 1954. (Цит. по: Зайцев Б.К. Чехов : литературная биография. М., 2000. С. 178-181 ).

 

 

                          

«СМЕРТЬ КАК ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ЖИТЕЙСКОЙ СУЕТЫ»
(Катаев В.Б.)

Среди последних наиболее зрелых вещей Чехова одна выделяется особой, негромкой красотой; голос автора звучит в ней как бы приглушенно и в то же время с редкой пронзительностью. Это рассказ «Архиерей». Рас­сказ, которому, наряду с другими немногочисленными произведениями Чехова 900-х годов, суждено было стать художественным завещанием писателя, в котором за­вершились многие чеховские темы и образы.

В рассказе перед нами — акт сознания человека, при­шедшего на порог смерти, уясняющего для себя основные вопросы бытия и говорящего об этом без само­обольщения, без утешительной лжи, сурово и просто; перебирая с благодарностью в памяти то немногое и не­повторимо хорошее, что давала жизнь, он трезво сознает, что все это отпущено человеку лишь раз, «уже более не повторится, не будет продолжаться», а потому этот человек одновременно суров и нежен к людям и к жиз­ни. Всегдашние спутники чеховского творчества — прав­да и красота — соединены здесь по-особому нерастор­жимой связью. <...>

Во многих работах «Архиерей» оказался на самом перекрестке споров об отношении Чехова к религии и церкви. Правильная интерпретация «Архиерея» является очень актуальной <...> В книге о Чехове Бориса Зайцева, изданной на русском языке в Нью-Йорке, этому рассказу отведена осо­бая глава. <...> На протяжении всей книги автор стремится доказать то, что, казалось бы, доказать нельзя: религиозные устремления Чехова, подчинение великого писателя той «общей идее», от которой он не­однократно и определенно себя отгораживал. <...> Отталкиваясь от общеиз­вестных и неопровержимых фактов биографии и твор­чества Чехова, Б. Зайцев в своей книге так их перетол­ковывает, что создает портрет совсем другого писате­ля — натуры раздвоенной, внешне материалиста, но ми­стика и верующего втайне, тоскующего по божеству. <...>

Чехов изображает в «Архиерее» последние дни человека, искренне верующего, и делает это, как всегда, объ­ективно, подходя к определенному явлению жизни как исследователь. При этом, естественно, в многоплановую характеристику священнослужителя включается его от­ношение к религии и к церкви. Но Б. Зайцев безоговорочно утверждает, будто Чехов смотрит на все «глазами преосвященного Петра». Он смешивает при этом две разные вещи: Чехов, каков он вне своих произведе­ний (мы знаем о его принципиальной внерелигиозности), и Чехов как автор рассказа «Архиерей», применяющий в качестве литературного приема «видение глазами героя» — прием, многократно опробованный Чеховым <...>. Увы, рассчитанный на читательскую чуткость и доверие, прием этот в критике не однажды оборачи­вался против Чехова. Слова и мысли героев выдавались за авторские.

Л. Толстой осмеивал православную литургию, напри­мер, в «Воскресении», тогда как Чехов говорит о свет­лых чувствах молящегося в храме архиерея. Но Чехов бесконечно далек от какого бы то ни было решения вопросов религии и церкви, в то время как у Толстого враждебность к попам и обрядам соединялась со стрем­лением учить, как именно следует служить Христу.

Дело не только в очевидности той дистанции, которая отделяет автора от героя, Чехова от верующего архие­рея. И при объективной манере повествования могут проводиться идеи религиозные (о чем, кстати, свидетель­ствуют некоторые беллетристические произведения Б. Зайцева).

Разумеется, для писателя небезразличны и сословие, и сан его героя. То, что главный герой рассказа — ар­хиерей, давало Чехову возможность изобразить ситуа­цию, близкую к своей собственной судьбе. Его герой — человек из низов, достигнувший, казалось бы, всего, о чем мог когда-то мечтать; это и человек, призванный быть учителем жизни и сам бьющийся над ее неразрешимыми противоречиями и загадками; это и человек, вознесенный своим положением над другими и так нуждающийся в обыкновенном человеческом общении.

И в то же время «Архиерей» — не «узкоспециальная» вещь, посвященная изображению быта высшего духо­венства. Главное в чувствах и переживаниях архиерея Петра не связано с его сословием или саном. В рассказе об умирающем архиерее затрагиваются коренные воп­росы жизни: какие радости доступны человеку в жизни, что отравляет ему жизнь, как человек относится к смер­ти. Это проблемы, касающиеся человека «родового», человека любого сана и звания, хотя автор точно обоз­начил «видовые» приметы своего героя.

Поэтому важно уяснить, к чему приводит Чехов сво­его героя перед смертью, каков исход его мучительных размышлений над противоречиями и тайнами бытия. <...> Оказывается, что сан и вера — это еще не все, что не хочется расставаться с надеждой, что в этой, земной, жизни Петр еще не получил того, на что надеялся. Все это земные, свойственные любому человеку чувства; ав­тор не приводит героя ни к раскаянию в земных делах, ни к слиянию с богом и отрешению от «плоти»; он лишь констатирует, что все привязанности и мечты искренне верующего человека все равно связаны со «здешней жизнью».

И потом, в самый последний день, «представлялось ему, что он, уже простой, обыкновенный человек, идет по полю быстро, весело, постукивая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он свободен теперь, как птица, может идти, куда угодно!».

«Шел он, конечно, просто к богу», — уверяет своих читателей Б. Зайцев. Совсем не то у Чехова: смерть освобождает героя от житейской суеты, тягот, он обрел, наконец, в вопле матери свое настоящее имя, обрел свободу!

Истинная красота, истинная трагичность рассказа «Архиерей» пропадают в интерпретации Б. Зайцева, при­несены в жертву предвзятости и тенденциозности автоpa. <...>

Споря с Б. Зайцевым и теми, кто разделяет его точку зрения, нельзя впадать в противоположную крайность, приписывая Чехову, например, намерение вести анти­религиозную или антиклерикальную полемику.

Неверно видеть в чеховском герое одиозную фигуру, представителя высшего духовенства, достойного осужде­ния. <...> Для Чехова его Петр — Павел прежде всего человек, облаченный в архиерейскую ризу, отягченный бременем, которое кажется ему не по силам. Все связанное с его привилегированным положением, что отделяет от жизни обыкновенных людей, тяготит его, и не случайно в пред­смертном видении он представляется себе простым чело­веком, сбросившим, наконец, бремя власти и известности, вольным идти куда угодно.

Мать робеет перед ним, люди видят в нем только «архиерейское», а не человеческое, но ведь это сам он (и Чехов вместе с ним) воспринимает как проклятие, как непонятную загадку, трагическую нелепость жизни. Тема «человек и его имя», так остро прозвучавшая в «Скучной истории», почти пятнадцать лет спустя воплотилась в «Архиерее». Рассказ очень близок тому, чем жил сам Чехов как человек в последние годы. Одиночество, предчувствие близкой смерти, обилие мелочей, отрывавших от дела, множество посетителей и в то же время не с кем поговорить откровенно — такие мотивы наполняют его ялтинские письма, звучат они и в «Архиерее». Рассказ безмерно печален, и эту эмоциональную окраску читатель относит на счет самого автора.

Помимо того, что при прямолинейной антирелигиоз­ной трактовке рассказа легко упустить из виду важное общечеловеческое содержание, заключенное в мыслях и чувствах умирающего героя, сведя все к «разоблачению духовенства», при этим многое будет упрощено в мировоззрении Чехова: писатель превратится чуть ли не в борца с религией. <...> Своеобразие позиции Чехова в том, что, оставаясь принципиально вне религии, он не делал в своем твор­честве проблемы религии, как и иные «специальные» проблемы, ни предметом утверждения, ни объектом от­рицания.

Из кн.: Катаев В.Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. М. 1979. С. 278-293.

 

 

                           

«НЕИСТРЕБИМОСТЬ ЖИЗНИ»
(А. М. Турков)

<...> В краткой истории последних дней преосвященного Петра, поведанной в «Архиерее», сконцентрировано огромное жизненное сугубо мирское содержание.

Если Чехов не ошибся, сказав однажды о том, что сюжет рассказа занимал его уже пятнадцать лет, то за­рождение замысла «Архиерея» по времени почти совпа­дает со «Скучной историей».

И, пожалуй, что-то близкое профессору Николаю Степановичу проступает в «итогах» жизни преосвящен­ного Петра: «Он думал о том, что вот он достиг всего, что было доступно человеку в его положении, он веро­вал, но все же не все было ясно, чего-то еще недоста­вало, не хотелось умирать; и все еще казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чем смутно мечталось когда-то...»

Есть что-то знакомое и в том, что лучшие минуты свои, даже больной, архиерей переживает в церкви, во время богослужения (как Николай Степанович в студен­ческой аудитории, на лекциях), и в горечи отдаления от ближних и ощущения своего одиночества.

Но общая атмосфера рассказа не в пример светлее изображенной в «Скучной истории».

Это может показаться парадоксальным, поскольку главный герой не только умирает, но о нем вскоре «со­всем забыли», так что мать, рассказывая о нем, «гово­рила робко, боясь, что ей не поверят» («И ей в самом деле не все верили»,— заключает свой рассказ автор). <...>

В сюжете «печального» чеховского рассказа ощутимо движение жизни, ее неистребимость, сопротивление всему, что давит и сковывает ее.

Прошлое и настоящее героя, его воспоминания, мысли, чувства возникают перед нами в меняющемся освещении, в игре солнечных бликов и набегающих те­ней, что естественно, вполне реалистически мотивируется «перепадами» настроения недомогающего человека.

Его силы и надежды то кажутся полностью иссяк­шими, канувшими «в тумане» прошлого, похороненными тягостными буднями церковного сановника, то внезапно воскресают, когда, слушая пение, он ощущает, что его «и в настоящем волнует все та же надежда на будущее, какая была и в детстве, и в академии, и за границей».

«Как они сегодня хорошо поют! — думал он, прислушиваясь к пению. — Как хорошо!»

Но это поет его собственная, живая душа.

Смерть преосвященного Петра, разумеется, не потря­сает мир, и легенда, которой кажется жизнь архиерея недоверчивым слушателям его матери, совсем негромка.

Он уходит из жизни просто, как большинство смерт­ных, неслышно растворяясь в памяти ближних и тех, кто внимал ему, когда он «чувствовал себя деятельным, бод­рым, счастливым», исполняющим свой долг перед людьми.

Из кн.: Турков А.М. Чехов и его время. М., 1980. С. 326-332.

 

 

               

«ДАЛЕКО УШЛА ЦЕРКОВЬ ОТ ИСТИНЫ ХРИСТИАНСКОГО УЧЕНИЯ…»
(Л.А. Звонникова)

<...> На наш взгляд, суть конфликта в рассказе не в противостоянии Петра толпе; но в противостоянии Петра - Христу. <...>

Петр также в эту Страстную Седьмицу встречается с прихожанами. Однако ему нечего сказать им. Став апостолом христианства, Петр непонял в нем главного - его устремленности к человеку. Искупительная жертва и Крестный Подвиг Христа вдохновлены любовию его: «Бог есть любовь» (Иоанн, IV, 8). <...> Петру же«народ казался... грубым, женщины-просительницы скучными и глупыми, семинаристы и их учителя необразованными, порой дикими»; «его поражала пустота, мелкость всего того, о чем просили, о чем плакали; его сердили неразвитость, робость; и все это мелкое иненужное угнетало его своею массою...» Здесь все противоречит заповедям Христа - тем заповедям, которые проповедует о. Петр с амвона, противоречит высшему христианскому закону, заповеданному Богом, - закону любви к ближнему.<...>

Взаимоотно­шения преосвященного Петра и его матери становятся своего рода симво­лом разобщения церкви и человека (Петр - это и есть камень веры, то есть церковь). Писатель в рассказе передает нечто существенное в исто­рической ситуации России конца XIX века - как далеко ушла церковь от истины христианского учения. И те из священников, кто пытался восста­новить разрушенные связи между церковью и человеком, кто видел свой долг священника в помощи конкретному страдающему... маленькому человеку, становились неугодными высшей церковной власти. <...>

Герой чеховской повести совершает путь, обратный тому, какой ко­гда-то совершил ап. Павел, который из гонителя христианства стал ревно­стным его проповедником. Петр же из ревнителя христианства, каким он был в детстве <...>, становится «гонителем» его; «в его присутствии робели все, даже старики протоиереи, все «бухали» ему в ноги <...> Родная мать Петра - Мария - стеснялась сына. <...> «А отец? - думает сам Петр. - Тот, веро­ятно, если бы был жив, не мог бы выговорить при нем ни одного слова...» Его поведение во всем противоречит поведению ап. Павла. <...>

Как и большинство других героев, архиерей Чехова свою человечность понимает как слабость (paulus - слабый). И он прини­мает в монашестве имя Петра (камень), как бы борясь с этой слабостью, а, по сути предавая Христа. И очевидно, имя Петр Чехов дает своему ге­рою неслучайно: ведь именно Петр трижды отрекся от учителя. Мона­стырские стены для героя стали тем же, что и бричка для Егорушки - своего рода футляром, который надежно скрыл наивность мальчика Павлуши. И стоит герою покинуть стены храма, как бодрость его уступает место унынию, одному из самых тяжких грехов в православии. Петр, <...> как и большинство других героев Чехова, не живет, а вспоминает. Живя за границею, он тоскует по родине, возвратившись же в Россию, испытывает ностальгию по шуму теплого моря, по высоким и светлым комнатам, по библиотеке и письменному столу. И бесконечное счастье, испытанное когда-то босоногим мальчиш­кой, когда он ходил за иконой, так и осталось в далеком прошлом. И это прошлое - единственный свет «в тумане» всей жизни Петра. И лишь смертельная болезнь, как это ни парадоксально, помогает герою сбросить чуждую ему личину Петра и обрести лицо Павла, наивное, кроткое, сла­бое, но свое. <...> И сразу же мать узнает сына:<...>«Павлуша, голубчик, - заговорила она, - родной мой!.. Сыночек мой! Отчего ты такой стал! Павлуша, отвечай же мне!» Естественно, что свой последний вопрос она обращает не к Петру, но - Павлу.

Вера сама по себе не может стать целью, если средством ее стано­вится жизнь верующего и его близких. Напротив, вера может быть лишь средством, помогающим верующему найти путь к человеку, к его душе. Петр же стал камнем церкви и перестал быть человеком. Церковь не приблизила его к людям, но отдалила от них. Не зря Чехов, готовя рас­сказ к публикации, опасался, что цензура не пропустит его.

Перед смертью Петр мысленно осуществил то, что должно было бы стать делом его жизни, он покинул стены монастыря и стал свободным. «И представлялось ему, что он, уже простой, обыкновенный человек, идет по полю быстро, весело, постукивая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он свободен теперь, как птица, может идти, куда угод­но!» Мечта Петра - стать истинным апостолом Веры Христа не на словах, а на деле - осуществилась, но осуществилась она в виде насмешки, когда Петр «уже не мог выговорить ни слова» и когда он уже «ничего не пони­мал».

Из кн.: Звонникова Л.А. Заколдованный круг (проза А.П. Чехова) 1880-1904. М., 1998. С. 83-89.

© 2009-2015 Минкультуры России