Антон Павлович Чехов Карта сайта Написать письмо
Весь А.П. Чехов. Главная страница

Первая публикация – «Журнал для всех». 1903. № 12.

 

 

                              

«РАДОСТЬ И ПРИЗЫВ К ЖИЗНИ»
(а.и. Богданович)

<...> Бодрый, сильный аккорд, заканчивающий эту прелестную вещь, звучит в душе читателя как побед­ный клич, как торжество жизни над мертвой скукой и пошлостью серой и однообразной обыденности. Невеста исчезла, появился человек, и читателю за него не страшно. Что бы ни ожидало Надю, она уже не вернется в старый бабушкин дом, не станет вещью, которой Андрей Андреич украсит новый дом, как украсил его картиной, изображающей голую даму с вазой. И легко это в сущности, и прав бедный Саша, что самое главное — перевернуть жизнь. Не только главное, а и единственный исход для тысячи тысяч невест, которым грозит та же участь, та же судьба и то же жалкое назначение. Переверните вашу жизнь, — говорит автор устами своей «невесты», — и станете людьми, от которых зависит строить жизнь себе са­мим, не подчиняясь обычаям старого бабушкиного дома, где все грязно, скучно и мертво, где вещи занимают место живых людей, а живые люди превращены в вещи. И кто не хочет быть вещью, пусть не колеблясь перевернет жизнь. Это гораздо проще и легче, чем всю жизнь ныть и хныкать, не замечая, как жизнь уходит, и человек превращается в никому ненужную ветошь. <...>

Мажорный конец повести снова подчеркивает тот внутренний переворот, который совершился во взглядах писателя на жизнь. Нет больше тоски и отрицания, призывом к жизни и радостью проникнуто все произведение. Хотя оно довольно резко распадается на две части: в первой — томление «невесты», чувствую­щей свою отчужденность от окружающего, во второй — чувство свободы и удовлетворения, что свобода заво­евана. Тем не менее, охватывающее читателя с первых строк живительное майское настроение «таинствен­ной, прекрасной, богатой и святой, весенней жизни» — не покидает его, все время усиливаясь и переходя под конец в бодрое и торжествующее чувство победы. Не так бы закончил автор эту повесть в тот период своего творчества, когда явились «Скучная история» или «Именины». Но то было время иное, когда не чувствовалось и в жизни этой бодрящей жизнерадостной ноты, которая теперь все ярче звучит в каждом новом произведе­нии А. П. Чехова. <...>

Из ст.: Богданович А.И. Критические заметки // Мир Божий. 1904. № 1. С. 7-9 (2-я паг.).

 

 

                                             

«О ПЕРЕМЕНЕ СОЦИАЛЬНОЙ ПОГОДЫ»
(И.В. Иванов)

<...> Ни одной ноты сомнения, нерешительности, хоть небольшой тревоги за будущее героини, хоть какого-нибудь скептического штриха не допущено автором в этом произведении. Избыток сил и светлой молодой веры так и брызжет на читателя из всей картины душевного настроения Нади.

Касаясь художественного достоинства рассказа, приходится отметить, что, при несомненной, чисто «чеховской» поэтичности как общего его колорита, так и многих деталей, он страдает большой схематичностью. В маленькую рамку заключено слишком значительное содержание, вследствие чего некоторые его части остались без надлежащей разработки. Насколько хорошо и полно разработан процесс нарастания тоски в душе Нади и пробуждение этой души, настолько пошлость среды в противность тому, что мы встречаем в этом отношении в некоторых других произведениях Чехова, едва намечена, и читатель не столько сам ее видит, сколько слышит о ней от автора. Очень эскизны и слабо намечены Андрей Андреич и его отец, эскизна и сама Надя. Вот почему для читателей, мало вникавших в чеховское творчество в его целом, это рассказ, рассматриваемый отдельно от него, как нечто самостоятельное, покажется бледным, эскизным, мало понятным. Но так его не следует рассматривать. Его надо изучать как новую главу из истории чеховского духа.

<...> Чехов <...> несомненно, снова вступил в период бодрости и веры, и озаренное надеждой настроение как бы замолодило его творчество. На безусловную прочность этого настроения еще, может быть, рискованно уповать, рискованно думать, что, как Надя бабушкин дом и старую жизнь покинула, «как полагала – навсегда», так навсегда ушел и Чехов от уныния и скептицизма. Возможность рецидивов не исключена и впредь. Но что нынешнее его настроение, поскольку «Невеста» служит его выразителем, отличается небывалой раньше степенью бодрости и силы, это слишком ясно. И если литературу в лице даровитейших ее представителей справедливо называют чувствительным барометром, чутко отражающим состояние социальной погоды и предсказывающим близящиеся перемены, то с этой стороны последнее произведение знаменитого писателя приобретает особый, огромный смысл.

Из ст.:Джонсон И. Чехов и его рассказ «Невеста» // Правда. 1904. Май. (Цит. по: Флемминг, с. 213-216).

 

 

                         

«ТАКИЕ ДЕВИЦЫ В РЕВОЛЮЦИЮ НЕ ИДУТ»
(В.В. Вересаев)

<...> Накануне, у Горького, мы читали в корректуре но­вый рассказ Чехова «Невеста» (он шел в миролюбовском «Журнале для всех»).

Антон Павлович спросил:

- Ну что, как вам рассказ?

Я помялся, но решил высказаться откровенно:

- Антон Павлович, не так девушки уходят в рево­люцию. И такие девицы, как ваша Надя, в революцию не идут.

Глаза его взглянули с суровою настороженностью.

- Туда разные бывают пути.

Был этот разговор двадцать пять лет назад, но я его помню очень ясно. Однако меня теперь берет сомне­ние: не напутал ли я здесь чего? В печати я тогда это­го рассказа не прочел. А сейчас перечитал: вовсе в ре­волюцию девица не идет. Выведена типическая безволь­ная чеховская девушка, кузен подбивает ее бросить же­ниха и уехать в столицу учиться, она уезжает чуть ли не накануне свадьбы и там, в столице, учится и работа­ет. Но учится и работает не в том смысле, как в то вре­мя это понималось в революционной среде, а в специ­ально чеховском смысле: учится вообще наукам и вообще работает, как, например, работали у Чехова дядя Ваня и Соня в пьесе «Дядя Ваня». В чем тут дело? Я ли на­путал, или Чехов переработал рассказ? Интересно было бы сравнить корректурный оттиск рассказа «Невеста» с окончательной его редакцией. Я слышал, что корректур­ный оттиск этот с чеховскою правкою хранится в одном из музеев.

Через месяц я получил от Чехова письмо, и там меж­ду прочим он сообщает: «Кое-что поделываю. Рассказ «Невесту» искромсал и переделал в корректуре». Из это­го заключаю, что, может быть, Чехов в этом направле­нии что-то исправил[1] и нашел более подходящим для сво­ей Нади, чтобы она ушла не в революцию, а просто в учебу.

Все это интересно в том смысле, что под конец жиз­ни Чехов сделал попытку — пускай неудачную, от кото­рой сам потом отказался,— но все-таки попытку вывести хорошую русскую девушку на революционную дорогу.

Из ст.: Вересаев В.В. А.П. Чехов и встречи с ним // Красная панорама. 1929. № 28. (Цит. по: Вересаев В.В. Собрание сочинений. В 4 т. М., 1985. Т. 3. С. 423-424).

 

 

                           

«УХОД ОТ НЕВЫНОСИМО СТАРОГО»
(В.Б. Катаев)

<...> Уже первые читатели и критики «Невесты» задавались вопросом, куда уходит Надя Шумина; в конечном счете, это вопрос о смысле последнего чеховского рассказа. Вопрос этот актуален по сей день, он ставится при каж­дой новой попытке интерпретации произведения.

В литературе, посвященной «Невесте», распространены две точки зрения относительно финала рассказа. Согласно первой из них, финал «Невесты» — симпатичная, созвуч­ная духу эпохи, но не удавшаяся до конца попытка Че­хова связать судьбы своих героев с современным ему революционным движением.

<...> Согласно другой, не менее распространенной точке зрения, Чехов был вынуж­ден ограничиться лишь намеками на уход Нади в револю­цию, который он хотел, но по цензурным соображениям не мог показать как должно. <...>

Ни та, ни другая из приведенных точек зрения не объясняет, почему в процессе работы над «Невестой» Чехов так последовательно и, очевидно, сознательно снимал все, что вело бы к конкретному и однозначному истолко­ванию ухода своей героини. Пора отказаться считать эту сознательную авторскую установку художественным про­счетом Чехова, его неумением справиться с новыми явле­ниями действительности или неким компромиссом, губительным для всего творческого замысла. Гораздо плодо­творнее исходить из того, что целенаправленная работа Чехова над финалом «Невесты» делалась ради выполне­ния особой идейной и художественной задачи. <...>

Само заглавие рассказа, в соотношении с его содер­жанием, указывает на многозначность образа главной героини. Поэтика заглавий Чехова чужда и прямолинейной аллегоричности заглавий литературы народников, и «остраненности» лесковских, а позднее бунинских загла­вий; в ней преобладают заглавия либо пародийные, либо подчеркнуто нейтральные. Однако поэтика заглавий по­следних произведений Чехова заметно разнообразится. Появляются заглавия, которые условно можно назвать импрессионистическими («Дама с собачкой»), заглавия-символы («В овраге»). Таким же заглавием-символом, многоплановость которого раскрывается всем ходом пове­ствования, является заглавие последнего рассказа Чехова. <...>

Недоговоренность (все увеличивающаяся к концу рассказа), многозначность, перспектива, позволяющая по­ставить единичный образ в бесконечный ряд сходных обра­зов, — важнейшие структурные признаки именно сим­вола. Последовательная, обнаруживаемая на разных уров­нях рассказа тенденция позволяет говорить о сознательном стремлении Чехова создать образ-символ.

В представлении читателя, уловившего эту авторскую тенденцию, образ главной героини рассказа становится в особый ряд. Символика образа Нади начинает соотно­ситься с традиционной символикой Невесты.

Образ невесты в мифологии, фольклоре, литературе традиционно служил символом расцвета и плодородия, символом силы, одухотворяющей жизнь (Суламифь из «Песни песней»); особый символический смысл образ Не­весты приобретал в христианской мифологии; образы мни­мой невесты, спящей невесты наполняются символическим смыслом в фольклоре различных народов. Особое место занимает образ невесты в литературе XIX в., близкой к идеям утопического социализма, нередко использовавшей для раскрытия своих идеалов образы традиционной, в том числе христианской мифологии. Такова «чистая дева», невеста — Идея в стихотворении Беранже «Бе­зумцы», близка к этому аллегорическая «невеста своих женихов, сестра своих сестер» из романа Чернышевского «Что делать?».

Соотносясь с этим мифологическим и литературным рядом, чеховская невеста вносит в вечную и универсаль­ную символику Невесты дополнительный смысловой от­тенок. И, разумеется, этот символ раскрывает свой смысл лишь через ряд приближений, оставляя, как всякий ху­дожественный символ, многое не поддающимся логической расшифровке.

Чеховская Надя, уйдя от душного, мелкого, узкого, стремится к новой жизни, очевидно, во всем противо­положной той, какую она знала в своем доме и узнала бы, выйдя за Андрея Андреича. В этой своей устремленности к будущему, подчеркнуто лишенной какой бы то ни было конкретности, она становится символом самой идеи новой жизни, ее души: не каких-то частных, хотя бы и важных улучшений и изменений, а того главного, с чем связаны человеческие мечты о лучшем будущем, того, что вдохновляет всех дерзающих «перевернуть жизнь». <...>

Отметим то, на что обычно при интерпретации «Не­весты» не обращается внимания: сходство между двумя, казалось бы, совершенно непохожимыми персонажами, между Андреем Андреичем и Сашей. Прежде всего, оди­наков метод изображения этих двух героев.

В мире Чехова можно выделить два различных ме­тода создания человеческих характеров. Один состоит в обозначении сущности человека через характерную для него фразу, жест, действие. Слово-метка, жест-метка не­сколько раз повторяются персонажем и легко закрепляются за ним в сознании читателя (один из множества приме­ров — «как бы чего не вышло» учителя Беликова).

Другой способ создания персонажей состоит в наделе­нии их постоянно текучей, изменчивой, заранее не пред­сказуемой, нередко решительно меняющейся и не своди­мой к общим характеристикам психической жизнью. В «Невесте» такой характерологический метод применен Чеховым только для создания образа Нади (не анализи­руя детально, как развертывается характер Нади по ходу произведения, отметим лишь, что обилие «вдруг» и «по­чему-то» в рассказе — лексический прием, соответствую­щий именно этому характерологическому методу).

Все остальные персонажи, окружающие главную ге­роиню, обрисованы в иной манере: за каждым из них за­креплен характерный жест, действие, фраза, повторяемые ими в самой различной обстановке. От матери Нади, Нины Ивановны, неотделимы бриллианты, которые блестят у нее на пальцах, заплаканные глаза и рассказы «про свою философию», бабушка постоянно ворчит на Сашу, жених Андрей Андреич «по обыкновению долго» играет на скрипке, отец Андрей появляется всегда «со своей хитрой улыбкой».

Читателю чеховского рассказа, его интерпретатору эти повторяющиеся характерологические метки (на фоне принципиально иных приемов создания образа главной героини) должны указывать на целую гамму авторских намерений — убежденность Чехова в том, что характер такого персонажа исчерпывается его излюбленной фра­зой или жестом; его иронию по поводу такого рода ста­бильности, которая сродни закостенелости. И образ Саши создан именно этими средствами. Он пьет чай «всегда подолгу», любит поддразнивать бабушку, в присутствии Нади ведет «свой обычный послеобеденный разговор». Повторяется пафос его возмущения безобразиями в го­роде и в доме, повторяется и призыв «перевернуть свою жизнь», обращаемый им к девушкам и молодым женщи­нам. Причем то, что в обращении к Наде приобретало высокий смысл, второй раз, будучи адресовано жене при­ятеля, выглядит пародией, чудачеством. Надя разви­вается — Саша повторяется, как повторяется и презирае­мый им Андрей Андреич. А повторение в немногослов­ном мире Чехова — сильнейший индикатор авторской иронии.

Далее, оба молодых героя в конце концов одинаково воспринимаются Надей. Слушая Сашу, Надя думает о том, что она «слышала это и в прошлом году и, кажется, в по­запрошлом», то же ощущение она испытывает, слушая влюбленный шепот Андрея Андреича. Разумеется, раз­личен образ жизни двух героев, различна их жизненная программа, но оба они в настоящем, оба отделены от того будущего, которое распахивается в конце перед Надей. Сашина риторика кажется Наде смешной, нелепой, скуч­новатой; получив от Саши первый толчок, очень скоро Надя перерастает его и оставляет далеко позади, вспо­миная о нем как о смешном и милом прошлом.

Эта многозначность окрашивает ее отношение к Саше на протяжении всего рассказа. До конца он остается для нее «милым Сашей». Насмешка и симпатия — два таких отношения к одному и тому же персонажу могут быть несовместимы в какой-либо иной художественной системе, но в чеховской они прекрасно сочетаются. <...>

Какой же дополнительный смысл вносит в рассказ о невесте этот ее отказ от женихов, вначале от одного, за­тем — по иным причинам и в иной форме — от другого? Мотив отказа мнимым женихам, обычный в мифологии и фольклоре, получает в чеховском рассказе совершенно особый смысл и может быть понят лишь в свете современ­ной расска­зу действительности.

Оставим в стороне разрыв с Андреем Андреичем как легко объяснимый. Саша, также отвергаемый в конце концов Надей, произносит речи куда более симпатичные, и сейчас, на расстоянии трех четвертей века, они легко, в силу временной аберрации, могут быть приняты за выра­жение самых передовых идей чеховской эпохи, что делает особенно трудным для объяснения именно этот момент рассказа. Кто такой Саша в соотношении с реальными деятелями современной рассказу эпохи? Поддается ли он определению более точному, чем «представитель передовой молодежи»? <...>

Предположим на минуту, что Чехов действительно считал необходимым связать своего героя с какой-либо из известных ему общественных сил эпохи и что наша задача — отыскать в тексте соответствующие указания и намеки. Как такой подход сужает смысл и значение «Не­весты»! Например, можно при желании увидеть в рас­суждениях Саши о толпе и выдающихся личностях при­знак его близости к идеологии эсеров, только что офор­мившихся тогда в самостоятельное движение. Или либеральную неопределенность его претензий к сущест­вующим порядкам приписать его близости к позиции «освобожденцев». Но даже если бы те или иные места в Сашиных речах и поддавались исторически-конкретной расшифровке, сама попытка соотнесения его с тем или иным конкретным «руслом» в движении русской демокра­тической интеллигенции была бы неверной, Да, Чехов не знал точной расстановки сил в классовой борьбе своей эпохи и тем более был далек от того, чтобы оценивать эту расстановку с позиций борющегося пролетариата. Но он ни­когда и не брался за решение вопросов, в которых он не чувствовал себя «специалистом»; это не раз подчеркивал он в своих письмах, в беседах с «пишущей братией».

Неопределенный радикализм Сашиных инвектив и пророчеств как нельзя лучше соответствует общему за­мыслу рассказа, характеру художественных задач, решав­шихся автором. Могли ли Сашины речи быть произнесены в 80-е, в начале 90-х годов? Очевидно, нет. Подобные речи произносятся в предреволюционные эпохи. Не заключая в себе никакой определенной программы, именно в силу романтической неопределенности они могли увлечь юные умы и сердца, стать катализаторами для работы молодого сознания. Именно это и только это и обозначено в «Не­весте».

Чехов опубликовал свой рассказ о молодости, поры­вающей со старым, в декабре 1903 г., через несколько ме­сяцев после опубликования царского манифеста от 26 фев­раля. В манифесте говорилось о «смуте», которая, «волнуя умы», «нередко приводит к гибели молодые силы», «необходимые их семьям и родине», и далее излагалась программа борьбы самодержавия со «смутой».

Опубликованием «Невесты» — рассказа почти вызы­вающего по отношению к словам царского манифеста — Чехов проявил достаточно гражданского мужества. <...>

Тонкое равновесие между действительно оптимистиче­скими надеждами и сдержанной трезвостью в отношении порывов тех самых людей, о которых Чехов знал и рассказал столько горьких истин, достигло вершин сбаланси­рованности в последних шедеврах писателя. И в этом смысле финал «Дамы с собачкой», в котором сплавлены надежды героев на «новую, прекрасную жизнь» и напоми­нание о том, что «самое сложное и трудное только еще начинается», прямо перекликается с финалом «Архиерея», в котором действительно бравурная картина весеннего праздника не становится заключительным апофеозом, а чудесно переходит в затихающие аккорды эпилога, по­вествующего о забвении, о краткой жизни героя в памяти людской. Такого контрастного равновесия Чехов доби­вался и в финалах двух своих последних пьес; на этом замечательном художественном эффекте построены и за­ключительные строки «Невесты». <...>

Мотив ухода, разрабатываемый в рассказе, появился в творчестве Чехова за несколько лет до «Невесты». В конце 90-х годов Чехов стал завершать свои произведе­ния, раздумья своих героев об их жизни и об окружающей их действительности вначале робкой, а затем все более крепнущей убежденностью в том, что от безнадежно за­путанного, порочного, ничем не исправимого порядка ве­щей можно уйти.

Уйти куда?

«Мало ли куда можно уйти хорошему, умному чело­веку», — говорит своей пациентке Лизе Ляликовой доктор Королев («Случай из практики»). <...> Финал «Не­весты» стал наиболее ярким воплощением мотива, звучав­шего в финалах целого ряда других произведений писа­теля. Здесь этот мотив стал композиционным стержнем рассказа.

Уход, в котором главное не только куда и как уйти, а то — от чего уйти: не уход в монахи, в босяки, в «безза­конную» любовь (по этим направлениям уже уходили герои русских писателей), а «просто» уход от привычного и когда-то милого, но пошлого и порочного, ставшего просто невыносимым старого — к неизвестному, маня­щему, освобождающему новому. <...>

Из ст. : Катаев В.Б. Финал «Невесты» // Чехов и его время : сб. ст. М., 1977. С. 160-173.

 

 

                            

«АТМОСФЕРА РАДОСТНОЙ НАДЕЖДЫ»
(Г. А. Бялый)

<...> Героиня последнего рассказа Чехова «Невеста» находит в себе решимость и внутреннюю силу бросить все и уйти почти что из-под венца, и это оказывается совсем не так мучительно и неисполнимо, как думалось прежним героям и героиням Чехова. Нужен был только толчок извне, и в обществе уже есть люди, которые способны поддержать колеблющихся; таким был Саша в «Невесте». Люди, подобные Саше, — это совсем не рыцари без страха и упрека, а простые смертные, отчасти трогательные, отчасти смешные, отчасти ограниченные, как все однодумы, но это те, кто твердо знает, что «главное — перевернуть жизнь». Героиня рассказа под влиянием Саши сумела сделать решитель­ный шаг, порвать с прошлым и увидеть впереди «громадное, ши­рокое будущее». Далеко ли она уходит? Ближайшим образом — в Петербург, учиться; но, быть может, за этим скрыва­лось нечто более определенное и решительное. В одной из чер­новых редакций последней главы Саша говорит Надежде после того, как она провела зиму в Петербурге: «Вы не пожалеете и не раскаетесь, клянусь вам. Ну, пусть вы будете жертвой, но ведь так надо, без жертв нельзя, без нижних ступеней лестницы не бы­вает. Зато внуки и правнуки скажут спасибо». Этот мотив героической жертвенности был устранен в окончательном тексте, но радость освобождения осталась. Побывав снова в роди­тельском доме, Надя «ясно сознавала, что жизнь ее перевернута, как хотел того Саша, что <...> все прежнее оторвано от нее и исчезло, точно сгорело, и пепел разнесся по ветру». Это не минутное настроение, а нечто ясно осознанное и глубоко серьезное. «Живая, веселая», она вновь покидает город,— «как полагала, навсегда». Слова «как полагала» сказаны здесь, разу­меется, не случайно. Верный своему принципу строгой и честной объективности, автор отделил себя легчайшей чертой от безмя­тежно счастливой героини. Может быть, ее ждут впереди труд­ности, и, без сомнения, «до конца еще далеко-далеко», как ска­зано было в «Даме с собачкой». Но многое уже достигнуто, прежнего вернуть нельзя, «пепел разнесся по ветру», и атмо­сфера радостной надежды и порыва к будущему остается ничем не омраченной в рассказе, завершившем творчество Чехова.

Из кн.: Бялый Г.А. Чехов и русский реализм. Л., 1981. С. 70-71.

 

 

                           

«ПРОЦЕСС ДУХОВНОГО ВЫПРЯМЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА»
(Э.А. Полоцкая)

<...> То, что не удалось сделать Лизе Ляликовой[2] и к чему только приблизилась Ирина Прозорова[3] (и приблизилась без особой радо­сти, скорее с грустью, прощаясь с девичьими мечтами), составило главное содержание последнего рассказа Чехова — «Невеста» (1903). В этом рассказе писатель вернулся и к перспективе новой жизни, открывающейся перед юной героиней, и к намеченной в докторе Королеве и бароне Тузенбахе личности, способной влиять на развитие молодой души.

У Нади Шуминой, героини этого рассказа, рождается и по­степенно растет неприязненное чувство к родному дому, к семье, в которой она воспитывалась и которая готовила ее к жизни по образцу и подобию женщин прежних поколений. В отличие от Лизы Ляликовой, у Нади есть друг, который помогает развитию в ней этого чувства. Это Саша, дальний родственник семейства Шуминых, частый гость в доме. Художник и архитектор по образованию, служащий московской литографии, Саша болен чахоткой. Но он менее всего занят заботами о своем здоровье. В рассказе это самое активное действующее лицо. Ему не нравится многое в доме, и он не скрывает этого. Резкими критическими замечаниями о праздном, неинтересном окружении Нади, об отсутствии нравст­венного оправдания того уклада жизни, к которому Надю приучили мать и бабушка, он в конце концов достигает того, что в ее душе совершается переворот.

В разгар свадебных приготовлений Надя решается на небыва­лый для того времени по смелости шаг — убегает и от жениха, ставшего ей неприятным (при всей его образованности и добропо­рядочности она теперь только почувствовала, как он не умен и фальшив), и от бабушки, властно руководившей всем этим хлопот­ливым, но внутренне праздным мирком, показавшимся ей вдруг невыносимо скучным, и от матери, которая тоже перестала быть для нее эталоном ума и красоты. Она бросает дом и прекрасный сад, где весной ей бывало так хорошо, и бежит без оглядки, бе­жит — хотя со слезами, но с радостью, с надеждой. Не испу­гавшись возможного материнского проклятия, Надя мужественно вынесла испытание, на которое сама себя обрекла.

В центре этого рассказа Чехова — история девичьей души, постепенное ее освобождение от плена косных представлений о людях и о жизни вообще. И не будем умалять собственных усилий Нади в совершившейся в ней перемене: уговоры Саши падали на благодатную почву. <...>

Вспомним самое начало рассказа, где есть строки, намекаю­щие на то, что в душе Нади уже началось смятение. Наслаждаясь майским вечером в саду, Надя, только что вышедшая из дома, где вместе с домашними в этот вечер были и гости, в мыслях была не с ними. «Ей хотелось думать, что не здесь, а где-то под небом, над деревьями, далеко за городом, в полях и лесах, развер­нулась теперь своя весенняя жизнь, таинственная, прекрасная, бо­гатая и святая, недоступная пониманию слабого, грешного чело­века. И хотелось почему-то плакать» (курсив наш. — Э. П.). Пря­мым продолжением этой мысли звучат строки о том, что когда Надя смотрела в окна дома, где шли приготовления к ужину, т. е. к тому, что было здесь, ей «почему-то казалось, что так теперь будет всю жизнь, без перемены, без конца!». Еще бессознательно (отсюда все эти «почему-то», возникающие в повествовании, когда речь идет о настроении героини), Надя в самом начале рассказа уже готова к тому, чтобы желать и «перемены» и «конца» того, что сейчас происходит в доме, во имя еще неизвестной для нее идеальной жизни, которую она пока отождествляет с жизнью природы, про­буждающейся весной. (Пробуждение природы автор связывает, таким образом, с расцветом в душе героини нового отношения к жизни.) Потом безотчетная тоска сменилась более ясным чувст­вом. Во всем этом роль Саши как учителя Нади, конечно, была ве­лика, но и Надя была способной ученицей. И настал момент, когда она своего учителя переросла.

Когда, прожив самостоятельно осень и зиму в Петербурге, Надя возмужала и вновь встретилась с Сашей в Москве, то «поче­му-то показался он Наде серым, провинциальным». Она чувство­вала инстинктивно (отсюда опять это «почему-то»), что стала сильнее Саши. Уже после его смерти она заглянула последний раз в пустую Сашину комнату в бабушкином доме и, полная благо­дарности, простилась с тем, кто сделал для нее так много, но уже сделал свое дело — дал ей путевку в новую жизнь. «Прощай, милый Саша!» — думала она, прощаясь, в сущности, со всем, что теперь для нее отошло в прошлое. И позднее, снова уезжая из дома после летних каникул, она уже «покинула город, как полагала, навсегда». Мы расстаемся с живой и веселой героиней, способной преодолеть все предстоящие ей трудности, ясно осознавшей, нако­нец, истинную цель жизни.

Прозрение, приходившее и прежде к чеховским героям, впер­вые обернулось в рассказе «Невеста» практическим разрывом с прежним укладом жизни. Исключением был, пожалуй, только Мисаил Полознев из повести «Моя жизнь» <...>

Проблему, над которой бились многие герои Чехова, имев­шие большой жизненный опыт и более высокий интеллектуальный уровень, чем Надя, Чехов почему-то доверил впервые решить ей, еще не искушенному в жизни молодому существу. Очевидно, раз­рыв героя с прошлым для Чехова был важен не столько как результат продуманного анализа общественных отношений, выст­раданного долгой практикой, сколько как проявление непосредст­венного чувства — чувства страстного, бескомпромиссного про­теста против этих отношений. На такую остроту чувства люди более всего способны в молодости.

Своим отношением к старой и новой жизни чеховская Надя напоминает Верочку Розальскую, героиню романа Чернышевского «Что делать?» (1864) до ее замужества. Нежелание жить прежней жизнью у обеих девушек растет под влиянием дружбы с более опытным товарищем. <...> До Веры Павловны подобный поступок совершила Елена Стахова, героиня романа Тургенева «Накануне» (1859). Тургеневская ге­роиня начинает новую жизнь за пределами родины, присоеди­нившись к народно-освободительной борьбе болгар. Героиня Чер­нышевского делает это иначе: она присоединяется к передовым людям России, пытающимся радикально изменить жизнь в стране.

Поступок чеховской «невесты» безмерно скромнее, чем то, что совершили Вера Павловна и Елена Стахова, но для своего времени он имел немаловажное общественное значение. <...>

Чехов жил в иную пору, и это сказалось на интерпрета­ции образа. У Чернышевского «невеста» олицетворяла утопиче­ский идеал революционной демократии. Чехов придал тради­ционному представлению о девичьей чистоте нечто земное: Надя действительно невеста, аллегории (то есть иносказания) здесь нет, и в то же время это — ее неосуществившееся назна­чение; потому ее и дразнят озорные мальчишки с соседнего двора: «Невеста! Невеста!» Заглавие рассказа — если рассмат­ривать его, имея в виду этот разрыв с женихом и мальчишеские возгласы — звучит иронически. Если же связать его с истинным жизненным назначением Нади, найденным ею вне прежней сре­ды и быта (и вне навязываемого ими назначения), то это загла­вие приобретает глубокий символический смысл: невеста — это молодое существо с чистой душой, и у нее впереди новая, пре­красная жизнь.

Невеста всегда на пороге перемен, всегда в ожидании нового. И если у Тургенева в знаменитом стихотворении в прозе «По­рог» девушка-красавица готова перешагнуть высокий порог, за которым ее ожидает холод, тюрьма, может быть, даже разо­чарование и смерть, то на смену этому поэтическому идеалу «невесты», готовой на героический подвиг самопожертвования, у Чехова является конкретная девушка, которая вовсе не жертвует собой во имя счастья других, а отказывается от жизни, ставшей ей ненавистной. Кто знает, может быть, ее тоже ждет и холод и голод, но пока она одушевлена идеей новой, осмыслен­ной жизни и не думает о расплате за свою смелость. Поэтому так радостно и просто, без сознания героизма своего жизненного ша­га, она расстается навсегда с родным домом в конце рассказа. Символ Чехова не имеет аллегорического или романтического характера. Он крепко связан с реальной действительностью, в которой жил и писал этот художник, завершивший своей дея­тельностью эпоху русского критического реализма. <...>

В этом рас­сказе Чехову был дорог сам процесс духовного выпрямления человека, а не его конкретные связи с политическими явлениями эпохи.

Из кн.: Полоцкая Э.А. Пути чеховских героев : кн. для учащихся. М., 1983. С. 73-77.

 

 

                       

«ЖЕСТОКОСТЬ НА ПОЧВЕ ПРЕЗРЕНИЯ К ЛЮДЯМ»
(Л.А. Звонникова)

<...> Пренебрежение к обычному, рядовому, что называется маленькому человечку, - вот что вколачивает изо дня в день Саша в прелестную На­дину головку. Надя под влиянием проповедей Саши начинает стыдиться своих близких - мамы, бабушки, жениха, на что Саша реагирует по мень­шей мере странно: «Это ничего... Это хорошо», - говорит он. Да, Нина Ивановна, бабуля не святые и не очень просвещенные люди, но ведь они самые близкие для Нади, да и для Саши, люди, ближе которых у них нет и не будет. Но именно Саша учит неискушенную Надю, как их обма­нуть. А ведь бабуля вырастила не только Надю, но и Сашу, которого она не бросила после смерти матери, а пятнадцать лет учила и привечала в своем доме, где у него была своя комната, уже давно называвшаяся «Сашиной». Презрение к маленьким людям как бы заранее оправдано Са­шей. Оно и становится почвой, на которой вырастает жестокость Нади. Когда через год уже теперь Саша покажется Наде «серым» и «провинциальным», она посчитает себя вправе буквально перешагнуть через его труп. <...>

В самом начале новой жизни его героини лежит преступление. Надя воровски убегает из дома. Для писателя, который свято чтил всю жизнь евангельские заповеди - не убий, не укради, не лги, - поступок Нади аналогичен подлогу: «так бывает, скажет он, - когда среди легкой, беззаботной жизни вдруг нагрянет ночью полиция, сделает обыск, и хозяин дома, окажется, растратил, подделал, - и прощай навеки легкая, беззаботная жизнь!» Автор подвергает суду не само стремление Нади учиться в университете, но те безнравственные средства, к которым она прибегает, чтобы осуществить свою мечту. <...>

Надя находит в себе силы стать свободной - от дома, от семьи, от обязательств перед близкими. Цена ее свободы – <...> жестокость. Надя в рассказе проходит путь от - «и смеялась, и плакала, и мо­лилась» до - «живая, веселая покинула город, - как полагала, - навсегда». «Живая, веселая» после известия о смерти Саши - это уже признак какой - то нечеловеческой жестокости, что подтверждается и ее мыслями: она покидает отчий дом «навсегда», бросая на произвол судьбы состарившихся родителей. Правда, авторское - «как полагала» - неоднозначно. С одной стороны, в нем указание на жестокость героини, а с другой - надежда автора на возможность истинного прозрения и пробуждение в ее душе че­ловечности. Автору хочется верить, что Надя только предполагает, что покидает свой дом навсегда, на самом же деле она еще в него вернется и припадет к стопам своих родителей, подобно блудному сыну (указание на этот миф содержится в тексте «Невесты»), и вымолит у них прощение, как вымолил его когда-то инженер Ананьев у Кисочки, и поплачет вместе с ними. Но это в предполагаемом будущем, пока же «нормальное... мыш­ление» у Нади, как и у многих других героев Чехова, не началось - со­весть в ней молчит, до покаяния ей, «живой и веселой», еще очень дале­ко.

Идейным учителем Нади в рассказе становится Саша, который, буду­чи много старше Нади, тем не менее, как и она, не понимает ни самое себя, ни Надю. Все его гневные филиппики против «бабули» и Нины Ива­новны вызваны внутренним раздражением, которое он испытывает явно из-за того, что ревнует Надю к ее жениху. Он обвиняет надиных родите­лей в нечистоплотности, в то время как сам ходит в неглаженной сорочке, в стоптанных туфлях, «и весь он, - напишет автор, - имел какой-то несве­жий вид». В его комнате в Москве «было накурено, наплевано; на столе возле остывшего самовара лежала разбитая тарелка с темной бумажкой, и на столе и на полу было множество мертвых мух». Однако одной из при­чин своего внезапного отъезда Саша называет отсутствие «водопровода» и «канализации», из-за чего он якобы «есть за обедом брезгает: в кухне грязь невозможнейшая». Его проповеди - очередное фразерство романти­ка, абстрактно мечтающего об установлении «Царствия Божиего на зем­ле», «когда все полетит вверх дном». Однако, как уже говорилось, эти романтические абстракции не столь уж безопасны в устах нравственно неподготовленного человека. Он годами произносил проповеди, но стоило только Наде потребовать от него перейти от слов к делу, как он с легко­стью необыкновенной и «обманул», и «украл», и «убил».

Таким образом, игры русской интеллигенции в слова не столь уж безобидны. Еще в «Дуэли» Чехов показал, какие опасности таит в себе рациональная схема фон Корена. <...> К счастью, даже те из чеховских героев, что на словахпроповедовали бесчеловечность (фон Корен, Орлов, Владимир Ива­нович и др.), на деле оказывались способными и на жалость, и на состра­дание. Но им на смену приходят, как показывает писатель, другие герои. Надя действительно в чеховском мире совершенно новый тип. Все писав­шие о «Невесте» единодушно отмечали «активность» чеховской героини, «бодрый, сильный аккорд» финала и «дух энергии, бодрости, веры в чело­веческие силы». Образ Нади говорил о рождении в России новой фор­мации людей, людей дела, и если Саша (и иже с ним) только мечтали, как «все полетит вверх дном», то Надя, возможно, эту «сказку» готова «сделать былью». Но вряд ли эта «быль» привлекала А. П. Чехова, если ради нее нужно было пожертвовать жизнью близких. Фанатизм таких людей, как Надя, несомненно пугал писателя. Не случайно он комменти­рует свой рассказ, хоть и иронически, но вполне определенно: «Пишу я рассказ, но он выходит таким страшным, что даже Леонида Андреева за­ткну за пояс» (в письме к О. Л. Книппер-Чеховой, 12 декабря 1902 г.). И не столь уж далек от истины был В. Вересаев, когда ему показалось, что героиня рассказа «идет в революцию», и он поспешил «поправить» Чехо­ва: «не так девушки уходят в революцию», на что Чехов «с суровой на­стороженностью» ответил: «туда разные бывают пути». Об опасности подобного пути, на котором «главное - перевернуть, а все остальное - не важно», говорит писатель в своем последнем рассказе, написанном за два года до первой русской революции и за четырнадцать - до переворота, со­вершенного фанатиками идеи, жестокость которых привела Россию к не­исчислимым жертвам. Достаточно сравнить с афоризмом Саши тот, ко­торый так любил повторять Ленин: «главное - ввязаться в бой, а там по­смотрим». Ориентация русской интеллигенции на «гения», пренебрежение к «обыкновенному» человеку завершились для нее и для России трагиче­ски. <...>

Из кн.: Звонникова Л.А. Заколдованный круг (проза А.П. Чехова) 1880-1904. М., 1998. С. 89-94.



[1] По первоначальному варианту героиня рассказа «Невеста» уходила на революционную работу, в корректуре Чехов изменил финал рассказа. – Прим. Ю. Фохт-Бабушкина к публ. в собрании сочинений.

[2] Рассказ «Случай из практики». – прим. сост.

[3] Пьеса «Три сестры». – прим. сост.

© 2009-2015 Минкультуры России